Еще один шанс

Я помню твои руки, прочь…  Ты знаешь, что надо делать:  Все время прямо, в конце налево.  Вот он — потерянный скотч. 

(С. Бабкин и К.П.С.С. «Небо»)

  Затягивает в сон, но я не могу спать. Нельзя. Бояться уснуть — глупо и по-детски, даже страшнее, чем внутри самого сна, который ничуть не менее реален, чем сам Дом и намного реальнее Наружности.  Мне чудится Сфинкс, слышится, чувствуется — только обернуться, закрыть глаза и протянуть руку. Это жутко, потому что не нужно уметь заглядывать в будущее, чтобы знать, он больше не придет. Он сказал, что хотел. Я услышал. Наш сегодняшний разговор станет последним. Безнадежно последним для меня — кажется, дальше вообще ничего нет. Так, как сейчас, я не умею, незаметной тенью четвертой стать не смогу. Да и место уже занято Македонским. Сфинкс простил, пожалел, научился без меня, он рвется куда-то вверх, оно у него так само получается, а я падаю и никак не могу упасть. Иногда это бывает здорово — не угадаешь, когда под ноги прыгнет опора, захлебываешься адреналиновыми вспышками, не падаешь, а так странно летишь. Но то, как сейчас - не может быть полетом… Опоры не будет, просто разобьюсь. Ожидание, оказывается, в разы страшнее удара. Сорваться, вылететь из себя, как Македонский. Очнувшись, угадать Сфинкса на спинке общей кровати, разглядывать его через неплотно сомкнутые веки.  Мне нужно зеркало. Самое лучшее — под цветными стеклами очков Рыжего. Мне сейчас самое время ходить бок о бок со Смертью. Он всегда был слишком счастливым и бесстрашным для нежильца, как будто не помнил об этом. Он не сумел оставить Могильник — это сделал Рыжий, тогда намного меньше клоун, чем сейчас. Под огромными непроницаемыми очками гнусной формы он спрятал себя настоящего и пошел дальше. Но в глазах Смерти по-прежнему отражается все. В отличие от зеркал они не врут. Вытащить Рыжего из грязного спальника, уволочь подальше от Крысятника, сдернуть очки — просто нет сил уговаривать с ними расстаться — получить по морде, зато посмотреться в него. Увидеть что? Кривой оскал, слезы и страх в желто-рыжих огнях из-под седых бровей. Пусть. Я до сих пор этого еще не сделал только потому, что можно не отразиться. В шоколадных лужицах окажутся Дом, свет, хлам, много всего, а меня не будет. Если меня не стало для «здесь», если теперь я только для «там»? Слишком страшно.  Чтобы не совершить какую-нибудь глупость, выпроваживаю себя с чердака. Свет в коридорах давно погашен. Глаза, вроде бы привыкшие к темноте, все равно почти ничего не видят. Чернота обволакивает, как будто обнимает, пытается успокоить. В голове делается пусто. Стою, перекачиваясь с пятки на носок, чувствуя под подошвой конец развязавшегося шнурка. Нужно чем-то себя занять, что-то делать. Отправляюсь в путешествие по спящему Дому. Ночами он теряет материальность и статичность, размер и форма перестают иметь значение. Пол то бугрится трещинами и кочками, то ощетинивается иглами ветхого паркета, то становится скользким, как каток. Разбежаться, оттолкнуться — и вперед, пока не врежешься во что-нибудь. Коридоры меняют маршрут, изгибаясь под немыслимым углом, прямо по ходу движения. Стены то отдаляются, то приближаются, то выпрыгивают из-за угла, возникают там, где их быть не может и условно предполагаются, там, где им положено быть. Потолок отсутствует как таковой, окна и щели дышат. Под ногами валяется множество всякого барахла разной степени травмоопасности, так что добраться куда-нибудь, избежав падений, почти невозможно. В четвертой на полу никогда ничего не валяется, потому что царит Слепой. Слепой, который шатается по Дому в любое время суток, не испытывая никаких затруднений.  Найти нужное место с первой попытки — невероятное везение. Я понятия не имею, куда хочу попасть. Дважды споткнувшись, и умудрившись не вписаться в знакомый с детства поворот, хватаюсь за стену. Теперь меня ведет Дом, подсовывает свой маршрут. Прохладная и шершавая стена, нашептывает мне в ладонь обрывки сообщений, показывает кусочки рисунков. От некоторых сложно оторваться. Знакомые, выученные наизусть, на ощупь они оказываются другими. Иногда попадаются такие, которых я совсем не помню — наверняка днем их не увидеть — поверх уже давно кто-то изобразил что-то другое. Дом перестал сердиться, почти простил меня, как раньше, принимая целиком, он пытается рассказать мне сказку. Он, как книга, исписан и изрисован историями. Читаю их подушечками пальцев — это ненормально, это здорово. Почему я раньше так никогда не делал? Фонарики — зло, овеществляют и расколдовывают.  Мне почти хорошо. Настолько, что я едва могу побороть желание лечь на пол и уснуть прямо в коридоре. Еще чуть-чуть и Дом выведет меня к четвертой, тогда я не смогу не поддаться искушению. Пусть неизвестной запутанной дорогой, но именно туда мы и движемся — я чувствую. Черт! Пытаюсь сообразить, где нахожусь — сшибаю плечом косяк, приглушенно охаю от неожиданности. Спина радостно подхватывает боль в плече. Через пару шагов натыкаюсь на что-то большое и падаю, предварительно запутавшись в шнурках. Судорожно завязываю их в темноте непослушными пальцами. Поднимаюсь, кажется не там, где упал, окончательно теряя ориентацию и только-только вернувшуюся благосклонность Дома. Прислоняюсь к стене спиной и затылком, ищу в кармане сигареты. Зажигалка ни хрена не работает. Я заблудился в Доме — это ж надо было умудриться — стыдно… Особенно утром будет, когда перебужу народ криком. Изгрызаю фильтр сигареты, она ломается и осыпается дешевым табаком. Происходящее слишком похоже на сон. У меня кружится голова, подкашиваются ноги, оторваться от стены невозможно.  Чернота пульсирует, накрывает с головой, бьется в ушах, выступает испариной на висках, выжимает меня десятками скользких влажных лап. Трепыхаюсь, пытаясь дышать. Двигаться… Хотя бы шаг сделать. Спина срослась со стеной — я растекаюсь по ней давно стертым забытым рисунком.  Кто-то берет меня за запястье. Дом стихает и отпускает меня, усмехается очередным непредсказуемым изгибом коридора. Воздух обжигает.  Кто-то стоит совсем рядом, держит крепко, не давая сползти на пол.  Становится спокойно и страшно.  Он уверенно тянет вперед и влево. Он, который пришел совсем бесшумно.  Слепой.  Гашу приближение истерики. Я рядом с ним куда-то — огромная глупость. Но того, что он оставит меня в темноте, боюсь больше, чем идти за ним по краю Изнанки. Дорога стелется Лесом, кеды утопают в траве, пружинят, потолок и стены не исчезают, притягивают реальностью Дома. Как ходить по парапету крыши — одна нога на бортике, другая в пустоте.  Слепой уверенно сжимает мое запястье и странно петляет, как будто обходит препятствия.  — Я не собираюсь убегать. — Шепотом, чтоб не спугнуть ему Лес.  Слепой молча разжимает пальцы, перехватывает — берет меня за руку.  — Так лучше? — спрашивает тихо, без тени иронии.  Так слишком непривычно. Странно, но… лучше — точное определение. Обычно мне нужно полчаса, чтоб запутаться в том, о чем молчит Слепой, сегодня хватает нескольких минут.  — Я не думаю, что ты собираешься убегать, просто не хочу, чтоб ты совсем ушел в Лес, потерялся или разбил себе что-нибудь.  Слепой обходит мной очередную преграду.  От удивления теряюсь, злюсь на себя, вру ему, что сам могу справиться, но ладонь высвободить не пытаюсь. Знаю: он в любой момент может предоставить мне разбираться со всем самостоятельно, выдыхаю его босым ступням:  — Спасибо. — Это искренне, поэтому чуть слышно, но ему громче не нужно.  — Пожалуйста.  Слепой целеустремленно движется к одному ему ведомой цели. Прекрасный, понимающий, весь в белом — именно таким его, наверное, видит Сфинкс. А теперь, когда Вожак зачем-то взялся меня спасать, а он именно это делает — я чувствую, у него за спиной прорастают крылья, вот-вот прорвут свитер. Невозможно… Меня окружают ангелы, с ними не сравниться.  Это бесит, тяжело испытывать чувство вины и благодарности сразу. И все это очень тихо. Я не должен идти за ним, но другого выхода нет… Он не стал бы помогать мне, но помогает. Отдаляет меня от Сфинкса, хотя дальше уж некуда.  Когда я убеждаюсь, что Слепой вообще позабыл о моем существовании, он вставляет что-то емкое вроде:  — Мы уже почти пришли.  И многозначительно глохнет.  От каждой подобной фразы я готов сорваться. Или хотя бы начать расспрашивать, но Бледный тормозит за поворотом.  — Справа диван, садись, — говорит и присаживается на корточки, в поисках чего-то шарит по полу. Быстро находит искомый предмет, поджигает фитиль чудовищно древней, не пойми как здесь очутившейся, керосиновой лампы.  Узнаю Перекресток. Прошу у Слепого зажигалку.  Сердце Дома бьется в два такта, не в унисон, выпускает две непохожие струйки дыма, дрожит им, укутывается в него как в туман, разбрызгивая неровный мягкий свет, отбрасывает изломанные тени, заполняется противоречивой с виду сонной настороженно-застывшей тишиной.  Слепой скидывает с плеча рюкзак, достает пакет и роняет мне на колени.  — Тебе. Кулек с таблетками и пойло - от Табаки.  А еще котлеты и бутерброды. От вида еды меня тошнит.  Глотаю неправильные бледные, словно выцветшие, кругляшки, запивая дрянью из пузырька. Глаза вылезают на лоб, из ноздрей вот-вот повалит дым — я сейчас научусь извергать огонь.  — Заешь, — Слепой усмехается.  — Лесные чудовища не едят недокормленных рыцарей?  — Ты с голоду подохнешь раньше, чем найдется подходящее чудище. Рыцарь… Половина лесных тварей отравится, — вздыхает.  От микстуры Табаки постепенно становится тепло и сонно, и очень кружится голова.  Перекресток двоится, троится, множится с невероятной скоростью, рисунки вспыхивают, расцветая красками, приобретая объем. Диван остается неподвижным и надежным кораблем посреди уплывающей реальности. Только покачивается немного.  Слепой у штурвала — это мощно и надежно… Блядь. Мне делается весело от его слов. Как-то дико.  — Не хочу есть. Это совсем незначительно? — улыбаюсь.  — Не ешь.  Прикусываю палец, костяшка кровоточит. Соленое остается на губах, не стираю.  — Значительно. Не дергайся. Глупо, что ты не сам по себе не хочешь, а назло кому-то, в данном случае мне. Может пора заканчивать? Он же у нас уникальный, он Хозяин Дома — все только для него. Хочу или не хочу чего-то из-за Слепого?  — Ничего подобного, — звучит не убедительно, язык заплетается.  — Тогда попробуй хотя бы.  Котлеты пахнут из рюкзака…  Я пообещал Сфинксу.  Есть… Холодное мясо оказывается удивительно вкусным, после первых двух кусков тошнить совсем перестает, и головокружение тоже как будто отступает. Чувствую себя зверски голодным. Стараюсь не смотреть на Слепого. После двух котлет и одного бутерброда, понимаю, что сейчас лопну.  Поворачиваюсь к Бледному, чтоб ехидно поинтересоваться у него, насколько он мной доволен. На спрятанном под челкой лице чуть заметный непривычный проблеск улыбки, которую у него редко встретишь — я не встречал почти никогда. Говорить ничего уже не хочется…  — Будешь? — ошарашенно пихаю ему пакет с бутербродами.  Дом улыбается, греет теплым рыже-желтым светом, Слепой принимает пакет, задумчиво жует.  Сытый и убаюканный качкой корабля-дивана, сползаю на пол, удобно откинув голову на сиденье. Даже почти не раздражает заботливость и положительность Слепого, который меня терпеть не может, об этом нельзя забывать, но я… — Сейчас уснешь, — сообщает Слепой, — пошли? Домой, — уточняет коротко.  Каждый наш разговор — всегда недосказанный поединок. Представляю себе, как подсознательный счетчик добрых, достойных дел на дне зрачков Сфинкса стремительно прищелкивает Слепому новые очки. Бледный выходит на новый уровень — Сфинкс любуется… Отчаянно хочется открыть механизму глаза, добиться от Слепого естественных эмоций по отношению ко мне. Интересно каких? Спровоцировать Слепого — невозможно. Или… этим все закончится, потому что он уничтожит. Ему для этого не нужен Македонский. Бледный тысячу раз мог сделать так, чтоб я остался в Лесу. Он мог сегодня позволить мне заблудиться, провалиться на Изнанку, сразу в темный лабиринт — он сомкнулся бы над головой болотом с громким чавканьем, мне не хватило бы сил выбраться, виноват оказался бы только я сам… Но Вожак предпочел найти, увести по расслаивающейся реальности в максимально безопасное и знакомое место. И, черт возьми, мое общество точно ему неприятно. Не вижу ни одной причины для того, чтоб со мной оставаться, кроме разве нежелания оставлять меня один на один с Домом и с самим собой. Блядь! Его эмоции напоминают Лес. Чувствую их очень ярко, не понимаю почти никогда, так же как слышу заполненность его пауз, но не улавливаю смысл.  — Зачем?  Он удивляется вопросу, как будто ожидал совсем другого.  — Потому что ты так хочешь. Потому что Сфинкс, Табаки, Горбач и я так хотим.  Его безразличный тон совершенно не сочетается со сказанным. Настолько, что хочется смеяться. Слепой никогда не врет. Сдерживаюсь — смех рвется наружу перекошенными полуулыбками на сторону, застывая внутри, отражается вспышками боли. Непонятной, игольчатой и беспорядочной. Верить Слепому нельзя, но он уже попал. Угадал меня… Он покупает меня целиком. Ненавижу его. Как-то странно бестолково, по-детски… благодарно. Недолго, но смотрю на себя его глазами. Это вытряхивает из оцепенения, запускает застывшее время.  ***

Как кружится голова  У выхода перед входом.  Надо упасть в холодную воду,  Только бы не сойти с ума. 

(С. Бабкин и К.П.С.С. «Небо»)

Мы сидим на Перекрестке, никуда не двигаясь, но неумолимо возвращаемся в Четвертую. Окончательно, потому что теперь я не смогу быть не там. Но и войти туда сегодня вслед за Вожаком не смогу. Его победа стала бы окончательной и бесповоротной, верни он меня в Четвертую, пусть даже он уже это сделал. Я возвращаюсь сам — теперь это вопрос времени. Которого у меня нет… Потому что Сфинкс.  — Если бы я такое думал, меня бы вырвало, — как нечто само собой разумеющееся говорит Слепой.  — Ты знаешь, что я думаю?! — никогда еще не спрашивал его прямо.  — Когда ты смотришь на меня вот так через свои мысли, еле сдерживая ярость, да. Ты, кстати, видишь не так как есть. От этого плохо.  Он ответил — это достижение. Его ответ еще хуже его молчания.  — Кому? — спрашиваю убито.  — Тебе.  Дым сворачивается под потолком витыми кольцами и висит, изображая облака. Спорить — нет ни сил, ни желания.  — Пусть. Чего ты от меня хочешь, Слепой?  — Ничего.  — Неужели? У тебя нет планов по поводу того, как мне себя вести и чем стоит заняться в четвертой? — сарказм неприкрыто вызывающ. — Сколько мне теперь позволено?  Слепой висит на спинке дивана, спрятав руки под мышки. Глухой к моим инсинуациям.  — Буду ходить из угла в угол, устроит?  — Не ко мне вопрос, не находишь? Наши уже давно не могут нормально выспаться. Только этого ты совсем не хочешь. Даже не задумывался… — Будешь теперь хотеть за меня?  — Бред. Ты бы себя послушал. Закрыл глаза и послушал. Ты очень громко молчишь и эмоционально, Лорд тебе и в подметки не годится.  — Я много чего хочу. Сразу и чтоб само получилось… Почти всегда так и выходило, достаточно было хотеть по-настоящему — скулы сводит, голос садится, — и быть уверенным в правильности своего желания невозможно. Челка в пол лица, но все равно не настолько удобно за ней прятаться, как Слепому за его — почти до подбородка. Говорю себе, но вслух. Так проще не отмахиваться от очевидных вещей. Он слышит — мне этого хочется, пожалуй. Зачем? Сам не могу понять. Слепой такой разговорчивый, что рано или поздно начнешь говорить сам с собой и вопросы себе задавать. Так они со Сфинксом и общаются, как два психа. — Реальность как будто слушалась меня, теперь перестала. Разучился… Сейчас все не так.  — Так. Просто ты сам себе мешаешь зачем-то. Пойми, чего хочешь.  — Сфинкс почти тоже сказал. Чего я хочу, Слепой? Скажи ты. Я серьезно. Что ты слышишь?  — Ты хочешь спать. На общей кровати. Рядом со Сфинксом. Хочешь поговорить с Македонским, знаешь, что ему это нужно. Тебе мешает только уверенность, что я этого от тебя стану требовать. Еще ты хочешь, чтоб я где-нибудь облажался, желательно на глазах у Сфинкса. Это лучше всего слышно, — он белеет из-за волос страшноватой улыбкой, совершенно самостоятельной, отдельной от всего остального лица, как у Чеширского кота.  Я думаю о том, что поговорю с Македонским завтра. Обязательно. Пока он не превратился в совсем не Македонского. Только Слепой не договорил, как всегда. И правильно сделал, я и так не уверен, что смогу, когда-нибудь извиниться перед ним, а если бы он озвучил это, то не стал бы и пытаться…  Грызу кончик седой челки, прячу глаза, хотя Слепец все равно этого не видит.  — Извини, — теряется во вдохе очередной затяжки.  Но он, конечно, расслышал. Понимает и удивлен. Тем, что извинение было вслух.  Напряженно спрашивает:  — Сфинкс?  Протыкает меня насквозь. Большой острой булавкой. Сердце бухает в живот и бьется там, загнанное.  — Нет, — давлюсь нервным смехом. — Никого нет.  Слепой качает головой.  — Я скажу ему.  Под стекло и на память. Обхватываю голову руками, смеюсь в колени приглушенно и горько.  Слепой тоже не всегда понимает правильно. Или просто я хуже, чем думал. Да, я хочу, чтоб он сказал Сфинксу! Именно так — он рассказал. Чтоб Сфинкс оценил, но не подумал, что извинение для него. Оно и не только… Честно. Кто ж поверит?  Что-то выцарапываю на паркете, срывая ногти.  Бледный морщится:  — Кошмарный звук. Перестань.  — Слепой… — голос звучит по-детски, и фразы все приходят на ум ужасные. Я ведь не должен ничего ему объяснять и оправдываться не должен, так зачем? Для того, чтоб казаться себе лучше, чем есть? Или ему…? Черт! — Слепой… — вторая попытка не лучше первой. Прокусываю губу до крови. Собираюсь с силами перед третьей.  Он наверху, ему меня хорошо видно, а мне приходится поворачиваться, запрокидывая голову. Он привычный, знакомый с шести лет, но неблизкий и нереально отстраненный для человека, который умеет смотреть чужие сны, понимать паузы и иногда угадывать мысли. Это все делает пребывание рядом с ним нервным, всегда настороженным. Наш Вожак действительно совсем ничего от меня не ждет — даже обидно. От его холодного безразличия и собственной постоянной открытости волей-неволей начинаешь заводиться.  Он легко встряхивает меня за плечо и перетекает на пол. Оказывается напротив, и домыслить про него ничего не получается, потому что из-под волос торчит неожиданно встревоженный и шокированный подбородок.  — Волк, не надо. Я знаю, я услышал. А в конце ты мне польстил. Словами уже не обязательно, а то еще немножко насилия над собой, и ты додумаешься до драки.  Ложусь на пол, положив голову на скрещенные руки, болтая ногами. Второе спасибо Слепому за один разговор, за один день — явный перебор. Глаза слипаются.  — Не спи здесь, подумай о Сфинксе и о том, что я не собираюсь оставаться тут до утра.  — Иди, ты уже выполнил свой вожатский долг. А о Сфинксе я думаю, не переставая, правда-правда. Он, наверняка, тебя заждался, как и все остальные.  — Меня заждался Лес. А тебя — Сфинкс. Они ждут, несмотря на все твои страшные фантазии. Лампа в твоем распоряжении и зажигалка… Не стоит терять такую возможность только потому, что она досталась тебе от меня. Зрители не оценят, они на взводе и устали. У тебя нет права на репетиции — всегда один прогон. Рыцарь… Сфинкс не спит.  Качаю головой, вспоминаю, что Слепой слеп и озвучиваю:  — Он не звал, — голос дрожит.  — Ты просто не услышал, потому что слушал… себя.  Он прав?   Бледный встает, не стесняясь, отковыривает от стены кусочек штукатурки, запихивает в рот и хрустит им, ухмыляясь, собирается уходить.  — Зачем? Тебе все это зачем? Что взамен?  — Ни зачем и ничего, — легко отвечает Слепой. — Просто подарок тебе, — словно пробует слова на вкус.  Ловлю челюсть в полете.  — Дарю тебе возможность вернуться сегодня и самому. Отобрать у меня часть пушистости. Придешь сам, и можно будет не заморачиваться тем, насколько я побелел и преобразился, вернув покой в родную стаю. Целую ночь присваивать себе Сфинкса, пока я буду отдыхать от тебя в Лесу.  Он идет по направлению к лестнице. Пропадает, прежде чем я успеваю что-то сказать и намного раньше, чем успевает дойти до двери.