Пижама

Лишить Питера костюма = раздеть Питера. Господь всемогущий и его ангелы, до чего же идиотская была затея! Тони молниеносно самоустраняется. Тони послал Хэппи в ближайший тц за альтернативными шмотками — что-нибудь, что угодно, что там продают на нулевом уровне? А теперь, пока Питер возится с красочным неэкологичным пакетом в салоне, Тони тупо стоит рядом с машиной и ждёт, стараясь не циклиться на двух сообщающихся вещах. Кажется, он только что разбил Пауку сердце, и одна мысль о грустном Питере в его машине без одежды разбивает сердце самому Тони, хотя оно уже давно разбито, похлеще того волшебного зеркала — по иронии судьбы на космическую высоту Тони поднимали ДО всего этого. Нет, его не то чтобы клинит на голых плачущих подростках, он, нефигово удивляя себя самого, любит Питера радостным — и в горе, и в радости, ага. Не обдолбанным, не пьяным деньгами, возможностями, славой и новообретенным супергеройским…всем, — просто счастливым от ничего, из ничего, какими только очень юные или мудрые существа умеют быть. Питер умеет и практикует. Тони жадно наблюдает и, очевидно, вампирит за милую душу. Питер не безмозглый восторженный идиот, которому палец покажи — черт знает что, Тони бы показал ему кое-что другое, за что будет гореть в аду и/или в списках фбр, Питер взрослый, Питер в курсе, что такое боль, конечность бытия и несправедливость того и другого, Питер неиронично знает, как важно быть серьёзным, Питер настойчивый, остроумный и даже наглый, вовсе не такой беззащитный, как может показаться на первый взгляд. Но Питер эксплуатирует свою юность, своё не далеко ещё угнавшее детство на 200 процентов. И весь раскаленный разговор на крыше — это конечно Тони-ментор, Тони-ответственный взрослый, наказывает маленького мальчика Питера. И никакого секса во всем этом нет. Ну почти. Ну хорошо, но точно не только секс. В центре разговора — опустевший железный идол, трагическая монументальная фигура отца. Тони не преувеличенно ужаснулся сходству со своим собственным отцом — озвучил, отмахнулся. Но что он может поделать? Больше всего на свете он боялся стать похожим на папу. Так боялся, что даже детей так и не «завёл», чтобы минимизировать вероятность, хотя Пеппер подначивала, водила на терапию и была полностью в своём праве. Но это в прошлом, теперь он гораздо больше боится потерять взрослого чужого ребёнка. И если во избежании этого надо стать сволочью, тираном, карающим богом из машины, самым ненавистным для себя прошлого и настоящего существом, клише психотерапевта — пусть так. Он выдержит: в себе уже разочаровываться некуда. А потерять мальчишку — нет, он просто не может его потерять. После Германии ему снятся удушающие, мутные, странные сны, в них лицо Питера в каком-то дурном эффекте Кулешова соединяется с бесконечными песками, рассыпается в них. Тони никому не рассказывает про эти сны, он даже себе запрещает думать о них слишком долго, но знает одно — там, во сне, Питер в опасности, Питер ускользает миражом, и ему, Тони, больно до судорог. К птср Тони привык, к такой безусловной, физически выматывающей любви (и это почти без всякого физического контакта!) пока ещё нет. В том, что это она, в смысле любовь, Тони не сомневается, потому что ничего похожего в его жизни не было вообще никогда. А было кажется вообще все — в неинтересной биографии Тони не упрекнуть. С Пеппер они союзники и семья, с бесконечными любовницами и любовниками — веселые сообщники, со мстителями бесконечное мозгопорно, флирт и лавхейт, а тут?.. Питер конечно ему не друг, даже пока официально не коллега, Питер не его ученик — чему вообще в состоянии научить такой раздолбайский импульсивный тип, как он? Король без королевства. Кто ты, Питер? Питера хочется запереть на необитаемом острове без черепах. Оберегать, баюкать, учить и баловать. Питера хочется запечатлеть в движении без маски (как бы попросить его полетать без неё разок), с этой его счастливой улыбкой принца, детской серьезностью и взрослой печалью в ореховых глазах, импрессионистскими переходами из одного в другое, с этими его тонкими сильными ногами атлета, конвенционально красивым телом, артистической гибкостью циркового гимнаста, нечеловеческой силой и сверхчеловеческой чуткостью. Неловкого, назойливого, сексуального, точного, растерянного, невинного, такого преступно юного, неидеального. Песни невинности и опыта в одном восхитительном подростке. Нормальном, умном, гиканутом, добром, познающем себя и мир — Старк представил обложку детской энциклопедии и скривился — подростке. Вот уж правда, юность — это возмездие. Тони слышал, как Вижен цитировал какого-то норвежского драматурга — надо бы почитать. Возмездие вполне по грехам Тони. Потому что вот такого-разэдакого славного Питера Тони и вся королевская рать его опекающей любви хотят трахнуть. Нет, не так. Не единожды, ещё не хватало! Трахать. Как процесс, как сюжет, как данность. Испачкать его своими липкими фантазиями, заразить своими кинками, распалить, раздразнить, чтобы всегда было мало и хотелось опять. Чтобы Питер приходил к нему сам. Чтобы Питер влюбился в Тони со всей переоцененной/крышесносной силой первой любви (она бы и у Старка была первой) и никогда никуда не исчез. Короче говоря, хотелось уголовного, подлого и попросту невозможного. Если Тони соблазнит Питера, украдёт его сладкоголосую юность, Питеру грозит остаться вечным зловещим Пэном, только Капитана Хука он себе точно вскорости найдёт помоложе и получше, чувствуя себя использованным и грязным, ужалит старика Старка побольнее — и будет прав. Некоторые невозможные влюблённости должны оставаться в стране Нетинебудет. -Мистер Старк? — Тони так увлёкся душевной мастурбацией, что почти пропустил, как Питер вышел и пристыжено тихо закрыл за собой дверь машины. Пауку очень хотелось сейчас махнуться с каким-нибудь супером, одолжить другие силы — невидимости и мгновенной трансгрессии. — Питер? Уже разоблачился? — сухая шутка повисла в воздухе, Старк повернулся к Паркеру. Чёрные удобные сланцы, розовые длиннющие пижамные штанишки hello kitty и белая безразмерная туристическая майка-зазывайка, кажется все это, дурацкое, придумано для того, чтобы Тони перестал смотреть на Питера, как хищник. Или начал. Господи, я убью Хэппи или себя, или совершим с Паркером двойное самоубийство — Тони пялится на Питера. Он выглядит ходячей иллюстрацией из какой-то coming of age драмы. Мягкие волосы, заплаканные грустные глазища кажется стали ещё выразительней, взгляд потерянно-стоический, дурацкая майка все равно обещает твёрдые мышцы, печаль добавила всему облику что-то безнадежное и сильное одновременно, теплота, какая-то женская мягкость, настоящесть, усталая постстрессовая сонность Паркера пробуждают в Тони влюблённое, извращенное и властное чудовище. Похитить, уволочь и не отпускать. И делать с Питером всякое, немыслимое… Для начала обнять. — Мистер Старк?.. — кажется, Паркер посмотрел на него с лёгким подозрением, как будто животный инстинкт самосохранения, трагикомически молчащий у мальчика рядом с ним, главным злодеем, на секунду заработал на полную мощность и потух, как отброшенная нелепая мысль. — Я могу идти ээм домой, Мистер Старк? — хах, он все ещё спрашивает у него разрешения, все ещё старается остаться вежливым. Хорошим. Старк нервно трет виски. Надо ответить, надо срочно что-то ответить, и главное — что-то сделать, нельзя отпустить его просто так. Вот так вот неожиданно, нелогично стало окончательно нельзя бездействовать. Как будто планировал убить себя годами, но ухнул в пропасть случайно, выбрасывая сигарету с балкона. Какая-то мелочь обманула, подвела под монастырь. — Я отвезу тебя, Питер, — Старк закашлялся, чувствуя в горле фантомный сигаретный дым, глухо соображая: вот сейчас Питер согласится, и при любом, вообще при любом раскладе это будет начало конца. Но он же откажется, правда? Пойдёт пешком до самого Квинса в этом глупом охуительном наряде. Даже без костюма ему ничего не грозит, с его-то силой и его сохраненным секретом. А вот в безопасной — какой оксюморон — машине Старка… Хэппи предварительно вручил пакет и раз в жизни проявил идиотский такт, оставив джедая и юного падавана разбираться со своими тараканами самостоятельно. Ох, если бы ты только знал, Хэппи, как невовремя в тебе проснулась деликатность. Кажется, Паркер немного ошалел от предложения, каким бы рациональным оно ни звучало без контекста. Ах да, добавь рацио: — Тебе топать на другой конец города, Питер, залезай. Я все ещё отвечаю за тебя. И немного родительской грубости, чтобы не выходить из роли: — И давай, пожалуйста, поживее, я и так с тобой потерял целый день! Кажется, привычный микс сработал. Питер подавил обжигающее чувство унижения — больше всего ему сейчас хотелось бы оказаться на той планете, где нет Старка — по крайней мере, Старка сегодняшнего, и дать волю слезам над Старком вчерашним, любимым, тем, который изменил его жизнь и все ещё уважал Питера, а может даже больше. Больно оборвав свои глупые, вовсе не такие и детские мечты — ну теперь-то им уж наверняка не сбыться, сэнкьюверимач, Питер кивнул и не говоря ни слова забрался обратно в машину. Я не сделал ничего плохого, я не сделаю ничего плохого, я не — Тони одновременно завел машину и мантру в своей голове. Дорога в Нетинебудет обещала быть ухабистой.