Distance

Мачи Комачине, блять, практически только что на личном опыте узнала о том, что энтузиазм, с которым Хисока регулярно выводит её из себя — это грёбанный хронический пиздец, и теперь совершенно точно не знает, что ей делать с этой информацией. Потому что одновременно видеть издевательски вздернутые вверх уголки тонких губ её «проблемы» и не чувствовать собственное развивающееся где-то под рёбрами в ёбаной геометрической прогрессии клокочущее раздражение, у неё не получается от слова «совсем». А когда она получает очередной толчок в бок, единственное, что ей остается — думать о том, какая же херня Хисока. И о том, что его идеи такие же до крайности херовые, как он сам. Уж Мачи-то знает. И насколько не стигматично это знание, — мозги в мелкую стеклянную крошку, пальцы в кровь, для неё оно практичнее и правильнее аксиомы. Потому что дойти до мысли о совместной поездке на метро до пункта проведения миссии способен только грёбанный Хисока Моро. В метро, кстати, сейчас час-пик, и Комачине могла бы смириться с этим фактом, как и с массой любых других, предоставленных персонально для неё на блюдечке Хисокой (бери и мучайся на здоровье), если бы это не означало, что толпа людей, забивающих вагон плотно и туго, создаёт проблему для любого движения. Мачи сжимает челюсти железно крепко вновь и вновь, раздражаясь и вдыхая через нос шумно и протяжно душный воздух метро с ощущением чьего-то каблука на своей ноге, и в открытую смотрит на Хисоку долго и выжидающе, слегка прищурив глаза, когда тот перехватывает её взгляд и смотрит в ответ сладко-паточно, растягивая губы в манерной улыбке. Хисоке, кстати, ахуеть как весело. И если бы могла, Мачи с огромным удовольствием придушила бы его прям здесь. Но она лишь позволяет себе со вкусом перекатить эту мысль пару раз и хмыкнуть, успешно подавив желание выблевать все свои внутренности только от одного вида его фальшивого подобия улыбки. Потому что даже такое его умиротворение в данной ситуации Комачине не разделяет. — Долго нам ещё? — бросает сухо без особой надежды на хороший ответ, но всё равно цокает, звучно скользя языком по нёбу, когда Хисока разлепляет губы и отвечает: — Полагаю — да. — Полагаю, нужно было выбрать другой путь и транспорт, — протягивает медленно, почти лениво и сонно моргает пару раз, окончательно отворачивая голову куда-то в другую сторону и не поворачивая её минут десять, до того момента, пока электричка не останавливается, и в вагон не вваливается ещё половина уже бывшей внутри толпы. И всего спустя пару секунд Мачи мгновенно находит себя в самом центре толпы и яркую макушку тоже где-то отдаленно. Комачине, почему-то, находит почти всё, кроме тупого шанса выбраться. И эта мысль раздражает где-то в подкорке, провоцирует злость с экспоненциальной скоростью и делает ей, в конце концов, больно своей реальностью, когда её зажимают со всех сторон чужие тела, и чьи-то коленки и локти утыкаются в неё. А потом Мачи вздрагивает неожиданно даже для самой себя от вполне чёткого ощущения пятерни на своём бедре, позволяя себе пропустить мысль о том, что это не может быть Хисока. А между тем ладонь съезжает в бок и обхватывает ягодицу одним движением, стремительно и быстро, но Комачине хватает этого, чтобы задохнуться приступом шока и возмущения. Она отклоняет голову немного в бок и тут же перехватывает липкий взгляд, который ещё недавно ощущала затылком. Просто с ума, блять, сойти. Извращенцы в метро — это последнее, чего ей не хватало в этой ситуации. Первое, что она отмечает, когда поворачивается в сторону незнакомца — его рост. Мужчина, будучи выше неё на две головы, кажется какой-то исполинской глыбой, нависает над ней, и, наконец, смотрит сверху вниз, отвратно щуря глаза при этом. Лица его Комачине не видит: только два не спрятанных за маской карих глаза, но и оно само, и этот взгляд неприятны ей заранее. Невыносимое желание придушить — она злобно смахивает пряди волос с лица, смотрит в ответ раздражительно поверх плеча и презрительно кривит губы, заводясь с пол-оборота и собираясь уже выдернуть блядскую руку из блядского сустава, смачно и с треском. — Руки убери, — Мачи цедит сквозь зубы достаточно громко, чтобы люди позади неё начали оборачиваться. — Я не думаю, что вам нужен скандал, — тянет этот гротескный ублюдок в ответ нагло. И заставляет Мачи мысленно согласиться с собой: лишнее внимание не нужно сейчас ни ей, ни Хисоке. Тем не менее, незнакомец рук не убирает. И осознание этого — нервная система к ебеням. За такую прелесть Куроро бы её по головке точно не погладил. — Всё что мне нужно — это, чтобы ты убрал свои руки и пошел нахуй, ладно? — Комачине перехватывает чужую руку и сжимает так, что практически слышит хруст. Но за чужой реакцией проследить она не успевает: её саму хватают за запястье и резко выдергивают из толпы, так что Мачи мгновенно дезориентирует и падает на колени где-то в освободившемся углу электрички. — Мачи, детка, не стоит привлекать лишнего внимания, — тянет знакомый голос. И Комачине остаётся только возмущённо поймать воздух ртом несколько раз. — Разве Куроро не говорил? Её ощутимо больно тянет вверх чужая рука всё за то же запястье, небрежно встряхивая и возвращая в устойчивое положение. Комачине уставляется на неё, отмечая ненатуральную алебастровую бледность и аккуратную пластину длинного ногтя, впившегося больно в локтевую ямку. Нуууконечно. Комачине хочется смеяться. Потому что это было так дохуя романтично и мило со стороны Хисоки. А это был именно он. Мачи знает это, даже не поднимая взгляда для подтверждения собственных догадок. А ещё она знает заочно и точно, как именно он на неё смотрит, каким взглядом ловит каждую эмоцию и то, что с его лица наверняка ни на секунду не сходит идиотская улыбка. Клоун, ну серьезно. Дышать мешает. — Не обязательно вставать на колени, знаешь, — тянет он, улыбаясь и показывая зубы при этом. А Мачи, честно признаться, хочется их выбить. — Мне было бы достаточно твоего «спасибо». — Ага. Спасибо — роняет в ответ так, будто бы ей не приносит неудобств ни эта ситуация, ни Хисока, который стоит теперь опасно близко к ней, потому что очередная толпа начала заполнять вагон и понемногу утрамбовываться. И, если она повернет голову, то, наверняка, уткнётся носом куда-нибудь Хисоке в грудь. Поэтому Мачи не поворачивается. Ёрзает на месте и ощущает гладкую поверхность стены электрички своими невъебенно острыми лопатками. В конце концов, позади неё не чьё-то потное тело, и руки на бедре она больше не чувствует. И Мачи ловит себя на концентрирующийся где-то в черепной коробке мысли, что это даже обнадеживает (почти). И ровно после этого момента Комачине не ощущает времени. Ни разу. Вообще. Зато очень хорошо ощущает, как Хисока становится ближе на микрометр, когда поезд покачивается. И то, как он сопит куда-то ей в макушку, у Мачи не чувствовать не получается: у Комачине от такого, вообще-то, немеют кончики пальцев. Это просто издевательство. Поэтому всё, что ей остаётся — пялить в чёрное окно настолько долго и неотрывно, что глаза начинает щипать так, будто бы она минут пятнадцать смотрит не в густую темноту, а на одну точку под палящим и жарящим июльским солнцем. Но это не мешает ей задушено поймать вязкий воздух ртом пару раз, а её ногам налиться эбонитовым свинцом. Они не выходят ни на следующий, ни на последующей остановках, и с каждым разом народу в вагоне становится всё больше. А Комачине не находит в себе сил разлепить губы для актуального вопроса: «а когда собственно?» Вместо этого она боковым зрением вглядывается в лицо убедительно молчащего Хисоки и понимает, что ей, в общем-то, лучше тоже молчать. И не отрывает взгляда, смотрит внимательно, исподлобья, изучая черты лица и напряженно трепещущую жилку где-то высоко на на изгибе широкой шеи. Мачи в очередной раз шумно выдыхает и устало прикрывает глаза, с силой подавляя странное желание мстительно больно впиться зубами в этот участок кожи, а после мазнуть его губами. Хочется, а колется, да, Мачи? Бред. Она флегматично фыркает, всё ещё смакуя эту мысль, и откидывает голову назад, устало прижимаясь макушкой к стене. Всё же действительно не так плохо. Хисока мало похож на то, что ей приходится видеть и терпеть регулярно: молчит почти всю дорогу и даже кажется вполне сносным. Для Мачи этого «сносный» оказывается вполне достаточно, чтобы полностью ослабить бдительность и перестать делать вид, будто бы она знает себе цену слишком хорошо. Потому что буквально пару секунд спустя, в противовес этой мысли, она неожиданно чувствует прикосновение к внешней стороне своего бедра. Снова. И Комачине моментально ощущает зарождающуюся панику где-то под ребрами в комплекте с ебучим чувством дежавю, крепко сдавливающим лёгкие исполинским куском её личного кармического дерьма. Потому что со всем этим у Мачи, видимо, свои счёты. Убедить себя в том, что ей просто показалось так же невозможно, как доказать случайность обстоятельства произошедшего. Ей не может казаться. Потому что магма горячим рубином продолжает расползаться, выжигая внутренние органы. И Комачине сглатывает эту огненную эмульсию собственной паники, ощущая, как смазывается пульс, как бурлящая кровь отдается в виски, а косые мышцы живота стягивает туго. Она распахивает глаза резко, панически оглядываясь несколько раз. И первое, что она видит — удивительно невозмутимое выражение лица Моро, даже не смотрящего в её сторону. — Хисока, — произносит слишком сбивчиво. И это так предательски с её же собственной стороны, потому что показывать замешательство было не лучшим вариантом. Не в такой ситуации. Не при таком как Моро. У Хисоки наглость в аортах и сама невинность выцарапана на роговице прищуренных глаз. Он лениво поворачивает голову в её сторону и с превосходным поддельным недоумением перехватывает взгляд пары встречно смотрящих. — Тебя что-то беспокоит? — произносит вкрадчиво на полутонах и улыбается так отвратительно мило, что Мачи моментально находит причину для своего нового беспокойства. — Да, я думаю, — соглашается, кивая несколько раз в подтверждении своих слов и стараясь не реагировать на горячую чужую ладонь, скользящую вертикально вниз по материи её юбки. — Какого чёрта ты творишь? — Ты о чём? — Хисока, не заставляй меня повторять дважды, — Мачи вдыхает и чувствует как у неё начинает першить в глотке сбитый воздух. Она позволяет себе до боли прикусить внутреннюю часть губы, когда ощущает, что лёгкие с каждой секундой прекращают функционировать и наливаются липкой мальтозной патокой. Голос подводит. Хисока кривит уголок губы от больного восторга. — Прекрати. — Почему же? — Моро смотрит неотрывно, пробегается несколько раз пальцами по полоске кожи между короткой юбкой и гольфами и вроде как ждёт, что она может сказать что-то ещё. Сказать ему, что он долбанный идиот Мачи и вправду может. — Потому что это неприлично. Если ты не заметил, то мы всё ещё торчим в метро, — шипит Комачине, одёргивая подол задранной юбки. — Так вот в чём дело, — Хисока урчит куда-то ей в макушку сладким голосом, и она, кажется, кожей головы чувствует, как прядь волос, выбившаяся из неряшливого хвоста, качнулась пару раз под действием гудящих децибелов. — Кто бы мог подумать, что тебя волнует только это. Я смущён. У Комачине сводит лопатки от непонятной патетичности интонации, с которой Моро произносит последние буквы. И она действительно не понимает, в чём дело. Воздух мгновенно наливается сочным стеклянным шартрезом и паточным сиропом, оседает на стенках носовой полости и пачкает пакостной кашицей мозги. Осознание сваливается крепким обухом на теменную кость, сдавливает обручем виски и рассыпается дрожью-мурашками до онемения. Мачи осознает. Мачи давится бутафорским гелием и проезжается вспотевшим затылком по гладкой стене поезда, попутно щекоча челюсть Моро растрепавшимися волосами. Хисока шумно выдыхает ей в макушку, но её в данный момент это мало интересует. Потому что до неё наконец-то доходит. Потому что она, вроде как, не против трахнуть Хисоку Моро. И, потому что она только что самолично подтвердила это. Господи, она так сильно попала. — Я этого не говорила. Неприличность — одна из причин, — Мачи морщится до паутины белых вспышек-всполохов под веками и сглатывает новую порцию полученного негодования от того, насколько неубедительно звучит её сбитый голос. Она вжимается в стену ощутимо больно и, в сущности не меняя минимальности расстояния между ними, захлебывается асфиксично раздражением из-за собственной реакции. Хисока, внимательно наблюдающий за ней всё это время, позабавлено фыркает. Злость шипит и жжется пирогелем, Хисока, солнышко, отойди по-хорошему в сторонку. Но отходит она, — всего на миллиметр перемещает ногу влево. А потом Комачине почти охает куда-то в чужую ложбинку между ключицами и упирается ладонями в плечи, вжимая пальцы, но не отталкивая, когда колено протискивается между ее бедрами, разводя их и не случайно задевая промежность. — О, правда? — дыхание Моро перебивается патетическим всплеском. Хисока возбуждён. — А знаешь, что ещё неприлично? — Хисока тянет буквы до глупого заговорщицки, заходится низкими гортанным смехом, и Мачи ловит себе на мысли, что она определённо (не) хочет знать. — Твоя привычка пялиться. У Комачине удивлённый вздох застревает в глотке, и она снова начинает раздражаться от того, насколько она очевидна в таких вещах, насколько просто для Хисоки прочитать её. — Я не пялилась, — произносит почти со стоном без задней мысли, по наитию, просто, чтобы отвлечься, когда ощущает приятное скольжение снизу и чужой смешок на своей скуле. Мачи знает, что это банальная провокация, и она чувствует, как её снова начинает лихорадить. Пальцы зудят от желания прикоснуться, но она заламывает их, пытаясь вернуть первоначальную злобу. И она злится. На себя. Ровно до той поры, пока Хисока не находит нужным нырнуть рукой под её одежду и сжать между фалангами сосок. Моро, кстати, выглядит пиздецки довольным и пиздецки горячим. Он вибрирует глухим стоном в изгиб её шеи и растягивает губы с каждой секундой всё шире. У Мачи от такого, если честно, нитроглицерин в лёгких ломает комедию и горло сводит страшной-страшной жаждой. Комачине пытается преодолеть свинцовую тяжесть в мышцах шеи и дрожь в теле и совершенно не пытается понять, как она смогла прийти к предыдущим заключениям. Потому что одна его рука возвращается новыми поглаживающими прикосновением к внутренней части бедра, и Мачи не дергается, не скалится, — выравнивает дыхание и даже унимает тахикардично бьющееся сердце. Почти. Пока что. Не совсем. Он нетерпеливо смотрит и нетерпеливо захватывает. Стискивает её в своих огромных руках, ласкает и впивает пальцы так, как ей нужно. Он поглаживает, давит, сжимает и делает это настолько умело, как будто он точно знает, где прикоснуться, где прижать, где ослабить давление. У Мачи в ушах уже давно шумит багровое море и она прикрывает глаза. Потому что всё это слишком. Всё это дико. Но мир поразительно щедр на новые открытия, и Комачине не без удивления обнаруживает, что ей нравится так — в углу душного метро, среди толпы, с мать-его-Хисокой-Моро. Хисока заходит дальше. Его рука скользит между ее ног — быстрым, легким движением по ткани ее нижнего белья, прежде чем пальцы находят край и оттягивают его в сторону. Комачине охает, сжимает руку Хисоки бёдрами и откидывает голову назад, обнажая шею. — Мачи, детка, раздвинь ножки пошире, — он совсем не просит, он говорит как следует поступить, заранее зная — она послушается. Комачине наперекор самой себе действительно слушается, расслабляя бёдра и высвобождая хисокину руку. — Какая послушная. Мачи очень хочется выплюнуть что-нибудь краеугольное в ответ. Много чего, если честно. Но ещё больше ей хочется не делать этого. И она молчит, даже когда находит губы Хисоки на своей шее. Интересно отчего-то. Увлекает. И это самый главный аспект. Потому что Мачи, если быть честной, ничего так давно уже не увлекало как Хисока сейчас. Его пальцы скользят вниз, задевая средоточие нервов. Она дергается, прижимаясь к нему и обхватывая руками, подавляет стон судорожным вздохом в крепкую плечевую мышцу. У Мачи подгибаются колени и мягкий трепет поднимается по позвонкам к загривку. Моро помогает ей удержать равновесие, когда его большой палец выстраивает четкий, круговой ритм, а другие пальцы опускаются ниже. — О, я попал, правда? — вибрирует гортанным хрипом в шею. Мачи не может сделать абсолютно ничего, лишь вдавливать пальцы в напряженные мышцы и подавлять рвущийся стон. Ритм ускоряется, направляя её к концу и заставляя каждую клеточку тела налиться жаром, ядрёным и красным. Мачи теряется и старается не думать о том, что, если она поднимет голову, то, конечно, наткнется взглядом на десятки голов таких же пассажиров. А потом Хисока просовывает в неё свой невъебенно красивый палец по самые фаланги, и у Мачи диафрагма ходит ходуном. Она больше не думает ни о чём. Хисока не целует её, прикасается к коже только руками и ритмично вводит пальцы под качку поезда, Мачи не знает от чего это так, но всё то же присутствие посторонних наводит её на определенно верные мысли. Неприлично, Мачи? Очевидно. У Комачине липкая смазка стекает по внутренней части бедра, и всхлипы застревают в связках. Мачи запыхавшаяся, раскрасневшаяся и помятая, она пытается подавить стон, утыкаясь в хисокино плечо, но делает только хуже, она хватается за ближайший поручень, но делает только хуже хуже хуже хуже. Хисока забирает остатки её самообладания, высасывает по крупицам и меняет угол проникновения, задевая какую-то потрясающую точку. — Тут! — скулит она ему в плечо, цепко вжимая пальцы в его руку. — Что? — Хисока действительно удивлён, он замирает, фалангой всё ещё находясь в ней. — Пожалуйста…тут, — она зажмуривает глаза до кривых линий, до ёбанных галлюцинаций и умоляюще трётся об его руку. Хисока как будто бы отмирает. Осознаёт. — Здесь? — он насмехается и кружится пальцами вокруг этой точки. Она рассеянно и неосознанно кивает. И это большее, на что её сейчас хватает. — Вот так, да? В ответ она протяжно стонет ему в плечо, наплевав, что кто-нибудь может услышать. Ей так хорошо, что в груди начинает звенеть тепло полуденным зноем. Она откидывает голову назад, больно ударяясь макушкой, и закатывает глаза. Хисока толкается пальцами ещё пару раз, и этого хватает для того, чтобы её накрыло пронизывающим оргазмом. Она обхватывает руками его руку и съезжает чуть ниже, поддерживаемая только чужим весом. Она сонливо моргает и прикрывает веки. В голове так пусто, что кровь сгущается в венах в рубиновую карамель. Моро вроде даже гладит её по спине, убирает налипшие на шею пряди и выводит ногтем узоры. До Комачине это доходит сквозь тугую пелену прострации. Хисока отстраняется, и Мачи удивленно вскидывает голову. — Мы проехали, — констатирует он, и Комачине следит за его взглядом, но всё ещё не понимает. — Что? — Мы проехали нашу остановку. Осознание сваливается трёхдневными осадками, и Мачи теряется. Пиздец. Мачи Комачине так сильно влипла.