Двое

Старинный особняк теряется в густой зелени разросшегося, одичавшего сада, посыпанная гравием дорожка хрустит под подошвами ботинок, в мокрой траве снуют потревоженные дождем змеи. Поднявшись по широкому, отделанному темным камнем крыльцу, Саске останавливается. Он знает, что нет нужды стучать в дверь – внимательный глазок камеры, спрятанный в замысловатом узоре лепнины фасада, доложит хозяину о гостях. Через минуту массивная дверь распахивается, на пороге вежливой, немногословной тенью возникает молодой мужчина. Он не слишком нравится Саске – никогда не смотрит в глаза, ходит неслышно, незаметной, неотступной тенью следит за каждым жестом… Саске знает: к таким лучше не поворачиваться спиной. - Вы без предупреждения, придется подождать. Учиха скупо кивает и проходит внутрь. В доме пахнет старой мебелью, книжной пылью и чем-то неприятным, химическим, похожим на запах школьных реактивов. Саске проходит в полутемную гостиную и опускается на диван, под подошвами ботинок пружинит густой ворс ковра, мягкость обивки обволакивает и словно засасывает в свое нутро. Учиха ежится от неприятных ассоциаций. На кофейном столике аккуратными стопками сложены журналы – большая часть на английском, и почти все – о науке: химия, медицина, психиатрия, биология… Саcке пролистывает их, не вчитываясь в заумные статьи, просто проглядывает картинки, чтобы убить время. Его сильно клонит в сон от лекарств, но он не поддается, с силой моргает, щиплет себя за запястье, отрезвляя болью. Наконец, появляется Кабуто, как всегда бесшумно. Саске не вздрагивает только потому, что сильно устал, и клянет про себя этого ублюдка с лисьей поступью. - Вас ждут. Саске нарочно бросает журнал как можно небрежнее: тяжелое глянцевое издание задевает остальные, и аккуратность стопки нарушается, часть журналов падает на пол. У самого входа в кабинет он нос к носу сталкивает со странного вида парнем. На секунду они застывают, пристально разглядывая друг друга, а потом, соприкоснувшись плечами, расходятся в разные стороны. Саске не выдерживает и оглядывается: незнакомец очень молод, они почти ровесники, но волосы пепельные, полностью седые, под глазами залегли глубокие тени. На секунду Учиха позволяет себе гаденькую мысль о том, что он, возможно, далеко не самый чокнутый посетитель этого дома. - Давно не виделись, Саске-кун. Орочимару сидит за столом из темного дерева и что-то пишет. С обеих сторон от него возвышаются горы бумаг, испещренные пометками, промаркированные стикерами и закладками. - И не увиделись бы еще столько же, если бы не обстоятельства, - Саске трясет зажатым в руке пузырьком лекарств и садится в кожаное кресло. - Ты как всегда вежлив и обходителен, - улыбается собеседник и чуть склоняет голову вбок, отчего его темные волосы тяжелой, гладкой волной закрывают половину лица. – Как твои успехи? Я ожидал, что ты придешь раньше. Саске усмехается и откидывается в кресле, барабанит по подлокотникам пальцами. - Хорошо. Всего один приступ, да и тот удалось купировать за ночь. - Вот как… - Учихе чудятся нотки сожаления в низком, вкрадчивом голосе. – Я рад за тебя. Неужели лампа работает? Саске сжимает зубы так, что ноют десны. - Работает. - Интересно, очень интересно. И в этом «интересно», с растянутой, шипящей «с-с» Саске чувствует любопытство опытного вивисектора. - Кстати, я слышал, что у Итачи-сана возникли проблемы со здоровьем. Надеюсь, ничего страшного? - Простыл, бывает, знаете ли, даже с моим братом. - Бывает… - медленно, словно своим мыслям, кивает Орочимару и каким-то заторможенным, почти соманамбулистическим жестом потирает руку. Только сейчас Саске замечает, что в обхват белого, в голубую прожилку запястья тянется выпуклый рубец. - Что ж, передавай ему привет, надеюсь, мы еще свидимся на моем веку. Учиха окончательно утверждается во мнении, что его брата и Орочимару связывало что-то помимо денег и жизни по ту сторону закона. - Это ведь его рук дело? – вдруг с непонятно откуда взявшимся болезненным любопытством, спрашивает Саске, кивая на шрам. - Итачи – очень одаренный юноша, но ему не хватает умения заводить друзей, - с откровенной издевкой в голосе говорит Орочимару. – Он может множить лишь врагов… Или почитателей собственного тела, но ты, думаю, и без меня знаешь об этом. На секунду Саске простреливает паническая мысль: он все знает! Но потом он берет себя в руки. - Не он один множит… почитателей, - парирует Саске, кивая на тенью застывшего у стены Кабуто. – Или вы предпочитаете называть своих подопытных крыс друзьями? Орочимару прищуривается, в его взгляде мелькает что-то похожее на удовольствие. Он провоцирует его, вдруг понимает Саске, вызывает на эмоции. Но зачем? - Вы неплохо знаете моего брата, как я посмотрю. - Плохо – неплохо… Тот, кто скажет, будто бы знает всю правду об Учиха Итачи – самый большой глупец на свете. Или, самый наглый лжец. Я же скажу так: я знаю Итачи лучше, чем ты, мальчик. Я видел его истинное лицо, а не ту карамельной приторности маску, что он припасает для своего братика. Саске прикусывает кончик языка, чтобы не заскрипеть зубами. - Вы узнали его, пока он отрезал вам руку? - Саске знает, что идет по самому краю, что еще чуть-чуть и рецептов ему не видать как своих ушей, но едва ли может сдержаться. - Увы, но конкретно в тот момент наше знакомство подходило к концу, - хрипло смеется Орочимару, откидывая длинноволосую голову назад. – Но мы долгое время были напарниками в одной очень интересной… Организации. И поверь мне, Саске-кун, такого безжалостного ублюдка как твой брат, я еще не видел. - Он был более безжалостен и ублюдочен, чем вы? - О, определенно… И тут Саске вдруг понимает кое-что важное: разрозненные кусочки складываются в цельную картину. - Вы и были тем исключением, про которое говорил… - Учиха осекается, понимая, что вскрывать карты еще слишком рано. – Вы с Итачи состояли в Акацки… И он не убил вас, хотя ему приказали. - Он пытался, но решил, что живая змея всяко полезнее мертвой… А ты подозрительно много знаешь, Саске-кун. Неужели Итачи научился доверять кому-то кроме своей ручной акулы? Вопрос скребет по нервам наждаком, но Саске не позволяет себе дать слабину. - Вы в долгу у брата, вы обязаны ему жизнью. Вот почему вы взялись за меня. Орочимару смотрит куда-то в сторону, а потом придвигает к себе пластиковую папку с документами, берет ручку, он явно не собирается ему отвечать. И Саске понимает: да, обязан, скован долгом жизни по рукам и ногам. Орочимару заканчивает писать и отодвигает лист, испещренный каллиграфическим почерком. - Кабуто, - негромко зовет он и от стены отделяется тень. – Подготовь документы на Кимимаро, я хочу понаблюдать его в стационаре. Кабуто кивает и выходит из комнаты. - Тебе все еще снится огонь? Саске хмурится от резкой смены темы, ему все кажется, что Орочимару выискивает в его обороне слабые места: в чужом любопытстве чудится что-то нездоровое, почти хищное: так падальщик, терпеливо и размеренно идет по следу раненного зверя. - Редко. - Но снится, верно? Саске медлит с ответом, однако под выжидающим взглядом кивает. - В твоих снах ничего не меняется? Обстановка, действующие лица, ощущения? Учиха вспоминает, воскрешая в памяти мучительные моменты. - Нет. Все как… Как в воспоминаниях. - Ясно, - кивает Орочимару каким-то своим мыслям. – Значит, ожог по-прежнему беспокоит тебя. Саске вспоминает, как переодевался перед Узумаки. До этого его изувеченную спину видел только брат. Прогресс налицо. - Уже меньше. - Это хорошо. А твоя привязанность к брату по-прежнему носит патологический характер? Саске делает вид, что не слышит вопроса, смотрит в окно, разглядывает собственные пальцы с бурыми от запекшейся крови полумесяцами ногтей, переводит взгляд на чужие – холеные, белые. - Я сюда пришел не за терапией, вы знаете. Орочимару растягивает уголки широкого рта, облизывает нижнюю губу быстрым, змеиным жестом, словно пробуя воздух на вкус. Потом он выдвигает ящик стола и достает оттуда бланк. - Разумеется. Ты пришел сюда за новой дозой, мой юный наркоман. Саске пропускает замечание мимо ушей: за свою недолгую, но насыщенную жизнь он повидал так много врачей, что уже устал удивляться их странностям, а для себя раз и навсегда уяснил одну простую истину – общаясь с психами, невозможно остаться нормальным. - А знаешь, Саске-кун, мы с тобой очень похожи, - вдруг говорит Орочимару, когда Учиха, забрав рецепт на новую порцию лекарств, уже берется за ручку двери. - Нет. - Саске медленно качает головой. - Я другой. - И каждый последующий произносит эти слова… - Орочимару откидывается в кресле и смотрит чуть исподлобья. Причудливая игра теней прочерчивает в его бесстрастном лице глубокие складки, Саске вдруг видит, что Орочимару старше, намного старше, чем кажется на первый взгляд. – Я все чаще склоняюсь ко мнению, что твои… Точнее ваши с братом проблемы – дело наследственное. Задолго до вашего рождения мне довелось знавать одного Учиху. Интересный был человек, из тех, что меняют мир и не боятся запачкать рук при этом… Забавно, столько лет прошло, а клиническая картина один в один. - Я другой, - повторяет Саске и притворяет за собой дверь. Выйдя в темный сад, Учиха полной грудью вдыхает свежий воздух и задумчиво разглядывает бумажку с рецептом на таблетки. - Я другой, - повторяет он шепотом. *** Саске успевает на последний автобус, но так сильно не хочет возвращаться домой, что сходит за несколько остановок до нужной. Почти час он бродит по обезлюдевшим улицам, изредка натыкаясь на собачников и работяг, плетущихся со смены. Но потом вновь начинается дождь, злой и холодный, от которого леденеют руки, а зубы отстукивают замысловатую дробь, и выхода не остается. Дома тихо и темно, пахнет чистотой и чем-то неуловимым, чем может пахнуть только в жилых домах. Саске разувается, вытаскивает промокшие стельки и оставляет сушиться. Стаскивает носки, снимает пиджак и тихонько поднимается к себе. Дверь в комнату брата закрыта, из-под нее не пробивается свет. Раздевшись окончательно и повесив одежду на стул сушиться, Саске долго отмокает под горячими струями воды, растирает онемевшие от холода ладони и ступни. Помимо воли его мысли вновь и вновь возвращаются к тому, что произошло днем. Основательно притупленное, ослабленное лекарствами чувство ревности снова поднимает в нем змеиную голову – все внутри печет, почти горит, но… Интересно, а они уже?.. Саске прижимается к собственному колену губами, нос все еще ноет после утренней драки, но боль не отрезвляет, не помогает избавиться от непрошеных мыслей. Скорее наоборот – распаляет, раззадоривает. Он пытается представить, каково это – между двумя мужчинами, и не какими-нибудь абстрактными, а между Итачи и… Саске жмурится, ему неприятна одна лишь мысль о том, что кто-то может касаться брата так интимно, так лично, так непристойно… Но ведь все это было, наверняка было! Саске знает, Итачи ничем не отличается от прочих людей, он ведь сам видел. У него бледные, маленькие соски, почти безволосая грудь и твердый, с проступающим рельефом мышц живот. А от живота вниз – дорожка из жестких волос, перетекающая в темную, курчавую поросль на лобке. И все, что ниже у брата вполне обычное… Саске думает об Узумаки. О Наре. О чертовом Орочимару. Он представляет их без одежды, в деталях и красках, он представляет их в разных позах, но… Ничего. Только непонятная, мутная брезгливость к чужому, в сущности, человеку. Все дело в Итачи. Он - краеугольный камень, точка, в которой сходятся все линии и нити. Когда Саске выходит из ванной, небо на востоке начинает наливаться выцветшей синевой. Переодевшись из банного халата в домашнюю одежду, он спускается на первый этаж. Обычно он не чувствителен к таким мелочам как голод, но сейчас тело вдруг требует пищи с неистовой силой. Наверное, дело в лекарствах. Саске нашаривает рукой выключатель и замирает. - Брат? Итачи сидит за столом в одних лишь пижамных брюках, волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, рассыпаны по плечам, босые ноги поджаты под себя, а спина такая прямая, словно его затянули в невидимый корсет. Но даже не это кажется Саске странным, его взгляд останавливается на газете, что разложена на столе перед братом. Старый выпуск какой-то желтой газетенки с объявлениями, пришедшей по почте, а на нем – SIG-Sauer P228, с разобранной направляющей и снятой рамой. -Ты…ты нормально? Итачи поднимает голову и, словно только что заметив Саске, медленно кивает. Его пальцы испачканы в масле, грязная ветошь, которой он чистил оружие, до сих пор зажата в кулаке. - Давай помогу. Итачи кивает еще раз. Саске садится напротив и аккуратно высвобождает ветошь из чужой ладони. Вес и фактура оружейного металла в руках становится якорем в бурном море, монотонные движения успокаивают. - Не спится? - Я спал достаточно, проспал все на свете, – голос у брата тихий и ровный, но именно это и настораживает Саске. – Ты хочешь есть. Не вопрос – утверждение. Итачи встает со стула и, слегка покачнувшись, идет к холодильнику. Проглядев его содержимое, он достает пакет замороженных овощей и рыбный стейк в вакуумной упаковке. Саске бросает взгляд на часы – начало шестого. Пока брат готовит, Саске на автомате занимается оружием: извлекает ствол, снимает нагар ветошью и очень аккуратно удаляет тонкий экстрактор, бережно положив его рядом. К счастью, пистолет оказывается не настолько грязным, чтобы нуждаться в щелочном растворителе, поэтому хватает только механической чистки и тщательного смазывания направляющих. Помимо воли Саске вспоминает, как брат учил его стрельбе: вставал позади и, прижавшись твердой грудью к лопаткам, обдавал ухо горячим дыханием: - Дыши, Саске, дыши. Руки тверже, да, вот так, зафиксируй. А теперь плавно, как я показывал… Давай! И Саске «давал» - каждый раз, так, словно от этого зависела его жизнь. И пусть потом от отдачи саднили запястья, руки дрожали, а на пальцах появлялись мозоли, но разве мог он пожаловаться брату? Разве мог сказать, что устал, что больше не может физически? Разумеется нет. Ведь это Итачи – планка, мерило, красная линия. То, к чему следует стремиться. То, чем Саске хотел быть, сколько себя помнил. И вот сейчас… Саске отставляет оружие и украдкой смотрит на брата. Итачи быстро расправляется с пластиком, наливает в сковороду немного масла и высыпает туда овощи. Стейк он размораживает в микроволновке, натирает солью, перцем и еще какими-то травами, а потом вновь возвращает в микроволновку, выставив высокую температуру. Саске любуется его быстрыми, четкими движениями, но Итачи вдруг сбивается, застывает, глядя в одну точку. Так проходит почти минута, забытые овощи начинают подгорать. Саске кладет остов пистолета на газету, тщательно вытирает руки и подходит к брату. От прикосновения Итачи словно просыпается – часто-часто моргает, крутит головой, словно не понимая, где очутился. - Знаешь, Саске, я иногда забываю самые простые вещи. Сегодня вот не мог вспомнить, как переключить воду из крана в душ. Стоял минут пятнадцать… С пистолетом так же, хотя механическая память лучше: глаза закрываю, а руки сами разбирают. И сейчас – хотел достать лопаточку, чтобы перемешать овощи и… Итачи замолкает, трет переносицу, устало вздыхает. Саске не может сдержаться и обнимает его со спины, крепко-крепко, прижимаясь щекой к острому выступу лопатки, гладит по волосам, словно маленького ребенка. Итачи успокаивается – закаменевшие плечи опускаются, натянутая, словно тетива лука, фигура расслабляется. Саске морщится от запаха подгоревших овощей, достает из ящика с приборами лопаточку и сам перемешивает содержимое сковородки. Они едят молча, не убирая со стола полусобранный пистолет, просто отодвигают газету с деталями в сторону, а сами садятся с края. - Вкусно, спасибо, - говорит Саске, собирая посуду. - Ты бы сказал так же, преврати я эти овощи в угли, - улыбается краешком рта брат. - А я люблю, когда зажарено до хруста, - парирует Саске. Когда они заканчивают с пистолетом, на улице уже светлеет, мимо окна с не задернутыми шторами едут первые машины, пробегает несколько людей в спортивных костюмах. - Пора возвращаться в строй, - говорит Итачи, провожая задумчивым взглядом бегунов. По морщинке, которая залегает меж тонких бровей, Саске понимает: брат сейчас говорит не только о физической форме, но и… О своей «работе». - А не рано еще? Итачи медлит с ответом, словно прислушиваясь к телу, а потом качает головой. - В самый раз. Саске усмехается: ну кто бы сомневался, такого трудоголика, как Итачи, еще поискать. А потом серьезнеет. Брат смотрит на него в упор, не моргая и не отводя взгляда. Кажется, пришло время серьезно поговорить. - Тебе многое пришлось пережить, пока я… Отсутствовал. – Итачи сцепляет пальцы в замок. – Я знаю, ты вынес многое. И многое совершил. Ты не ребенок больше, Саске. Саске понимает: брат знает, что именно случилось в том ангаре. От этой мысли все внутри холодеет, он отчаянно борется с глупым желанием начать оправдываться. - И это усложняет дело. - Дело? – Саске непонимающе хмурится. – Но разве Хошигаке не?.. - Он решил только часть проблемы. - А другая – это те люди, которые приходили к тебе в палату? Или те свихнувшиеся типы из ангара? Или кто-то еще? Итачи не отвечает, лишь улыбается устало и Саске понимает: сейчас из брата не вытянуть ни слова. А потом его взгляд цепляется за темное пятно на светлой шее. Синяк? Или засос? Перед глазами встает картина: Хошигаке валит брата на кровать, нависает над ним хищным зверем, впивается в шею своими нечеловечески острыми зубами. Саске передергивает. Итачи, разумеется, замечает перемену его настроения. В воздухе повисает неловкость, они оба молчат, явно не зная, что сказать. Саске встает, хочет было уйти к себе, но брат ловит его за запястье и кивком головы указывает на стул. Саске приходится подчиниться. - Нам стоило бы поговорить об этом раньше, - начинает брат медленно, подбирая каждое слово. – Ты ведь уже большой мальчик. Саске едва может справиться со злым, едким румянцем. Он кивает. - Я знаю, тебе неприятно это… И Кисаме тебе не слишком нравится, но он вообще мало кому нравится, - Итачи замолкает, а потом, улыбнувшись каким-то своим мыслям, добавляет. – Это в его природе. Саске не знает, что ответить, он даже не смотрит на брата – буравит взглядом собственные пальцы в домашних тапочках. - Но тебе следует кое-что знать: Хошигаке – не враг. Ты можешь ему доверять. Хорошо? Саске вспоминает окровавленные ошметки, что были привязаны к стулу в заброшенном ангаре. Вспоминает, как спокойно и буднично Хошигаке оттирал руки от крови о грязную тряпку. Но чего уж там… Слишком поздно, Саске и сам теперь не без греха. - Хорошо. - Спасибо, - Итачи встает и, знакомым до боли жестом, касается пальцами его лба. Саске не может сдержаться – поймав чужую руку, рывком тянет брата на себя. Итачи теряет равновесие и почти падает, но Саске держит крепко. Ему уже давно не шесть. - Он мне не нравится. Совсем. Но доверяю тебе, брат. Итачи выдыхает и во всей его позе чувствуется странное облегчение. Неужели он так боялся, что Саске не сможет найти общего языка с Хошигаке, или?.. - Но я никогда не привыкну к тому, что вы… - Да, я понимаю, тебе неприятно, - Итачи выглядит почти смущенным. - Это нормально. Я и не ожидал, что ты… Саске сжимает чужую руку в своей: его бедный, бедный, наивный брат… Конечно же он ничего не понимает, но оно и к лучшему. Иначе во что бы превратилась их жизнь, узнай Итачи правду? - Я ведь люблю тебя, Итачи. Слова, такие невинные, падают между ними, звенят медяками и затихают. - И я тебя люблю, Саске. Саске вспоминает родителей, ему мучительно больно за все, что уже было. И за то, что будет сейчас. - Нет, Итачи, я люблю тебя немного по-другому. - Саске?.. Итачи замолкает, его глаза удивленно распахиваются, на белках виднеются красные следы лопнувших сосудов, длинные ресницы подрагивают… Саске ждет, что сейчас произойдет что-то страшное, но… Ничего. Только ощущение чужих губ на своих губах – сначала твердых, неприступных, но потом вдруг мягких, влажных, чуть горьких, если углубить поцелуй… Итачи не растворяется, не исчезает, он все еще здесь, из плоти и крови. Саске чувствует чужое дыхание, слышит биение сердца… О, брат удивлен, этого не скрыть. Саске приходит в себя, когда чужие ладони мягко, бережно ложатся на его плечи и чуть отталкивают. - Не надо, - голос у брата такой, словно Саске пять и он упал с велосипеда и рассадил коленку. Словно его нужно успокоить, сказать, что все хорошо. Вот только ничего не хорошо. Все плохо, плохо настолько, что Саске уже плевать на то, что будет завтра. Он резко вдыхает, наполняя грудь воздухом, словно перед затяжным прыжком, а потом, преодолевая сопротивлением, заключает Итачи в крепкое объятие. Брат твердый – сплошь жилы, мышцы, да проступившие кости. Он не делает попыток вырваться, стоит неподвижно, щекочет теплым дыханием ухо. Саске утыкается лбом в чужую шею, скользит носом по мягкой коже, чувствует под губами ток крови, собирает соль с ямки на ключице… Итачи размыкает губы и выдыхает. Ему больно, или?.. Саске оставляет собственную метку: засасывает кожу, прикусывает ее зубами, лижет. Итачи дергается, едва-едва, даже не в полсилы, просто отстраняется. Саске облизывает собственные припухшие губы. - Саске… - Да?.. - Мы не должны. Саске знает это. Как знает и кое-что другое. - Я не ребенок, Итачи. - Но ты все еще мой младший брат… Саске делает шаг назад. Потом еще и еще. Итачи так и остается стоять посреди кухни, его зацелованные губы алеют на фоне болезненно-бледной кожи. Саске уходит к себе, голова гудит от лекарств и усталости. Он не знает, как будет смотреть завтра брату в глаза. Как же все глупо… Как несвоевременно. Или наоборот, очень вовремя?