Двое

Пот застилает глаза, соль щиплет, разъедает, сбившееся дыхание кажется сухим и горячим, словно ветер в раскаленной пустыне, язык, неповоротливый и пересохший, упирается в зубы, руки и грудь горят болью агонизирующих мышц. Каждое движение дается с огромным трудом, словно после сильного ранения, тело неповоротливое, налитое свинцом усталости и слабости. Саске сводит челюсти плотнее, костяшки пальцев, кажется, вот-вот рассыплются в труху, так сильна боль. Но Учиха не сдается: беззвучно шевелит губами, ловит каплю пота, собравшуюся над губой, и жмурится, пытаясь удержать идущую крупной дрожью руку. - И сто девять… И сто десять… С громким стоном Саске валится на спину и раскидывает руки в стороны, пережидая мучительный приступ боли. Левое плечо привычно сводит короткой судорогой – простреливает от шрама, до самого локтя. Бросив взгляд на наручные часы, Саске выключает таймер: ровно девяносто минут, уложился. Перевернувшись на бок, он с громким шуршанием расстегивает крепления нейлонового жилета, и тот с грохотом падает на пол. Несколько вывалившихся из специальных карманов стальных цилиндров-утяжелителей укатываются в разные стороны. Саске садится, прислоняется спиной к стене и, вытерев влажную от пота руку, прижимает пальцы к запястью. Один, два, три, четыре… Секундная стрелка ползет томительно медленно, но когда пересекает отметку «12», Саске довольно хмыкает. Пульс в норме. Отдохнув еще немного, он поднимается, собирает укатившиеся утяжелители, раскладывает жилет изнаночной стороной наружу, чтобы просушить, и только после этого распахивает плотные темно-синие шторы. Темнота, до этого царившая в комнате, рассеивается, истаивает, словно капля чернил в прозрачной воде, только по углам все еще стелятся акварельные полосы полумрака, но свет восходящего солнца пережигает их сначала до светло-лилового, а потом до легкой, золотистой пыльцы – то взвесь пылинок кружится в столбах света. Рассвет над чужим городом кажется старым знакомцем. Саске ерошит заметно отросшие волосы, шлепает босыми ногами по прохладному полу. Кухня квартиры, которую он снял на пару дней, встречает его нелепым, цыплячье-желтым кафелем и сквозняком. Саске ежится от прохлады, подхватывает со стола пластиковую банку и высыпает на ладонь несколько крупных белых пилюль. Аминокислоты, в отличие от антидепрессантов, релаксантов и транквилизаторов не горькие, даже наоборот – покрыты сладковатой глазурью, так что разжевываются, словно конфеты. Да и эффект совсем другой. Саске вновь бросает взгляд на часы, хотя знает, что времени полно. Волнение, отогнанное было тренировкой, возвращается с новой силой, но он заставляет себя успокоиться, принять душ и позавтракать, хотя больше всего на свете ему хочется выскочить на улицу как есть, в одних спортивках. Наконец, собравшись, он хочет было выйти из квартиры, как вдруг застывает, взявшись за дверную ручку. Ему вдруг кажется, что все это – сон. Дикий, сюрреалистичный сон. Потому что он ждал так долго… Так долго, что уже и не верит, будто бы это может случиться в реальности. По спине скользит неприятный холодок, Саске хмурится, он уже и забыл, каково это – сомневаться в реальности происходящего. Вдруг телефон, лежащий в кармане, оживает. Входящий от «Придурок». - У тебя же сейчас утро? Не разбудил? - Нет, я уже… - Вот и отлично, - перебивает его Узумаки. – Просто хотел узнать, что все хорошо. Все хорошо же, да? Саске медлит с ответом, а потом резко проворачивает дверную ручку, звякает ключами и окунается в раннее миннесотское утро. - Все хорошо. - Ну и отлично, ты приезжай, как только сможешь, понял? Саске хмыкает. - Обязательно. - Я знаю, ты у нас теперь на голову ушибленный по спорту, но ко мне на днях Шикамару заходил та-акую дурь прино… - Наруто осекается, – э-э нес, в смысле. Такую дурь нес, опять с Темари поссорился. Саске понимает: Сакура вернулась с работы. - В общем, я тебе еще вечером перезвоню, - бросает Узумаки и отключается. Саске убирает телефон в карман и вдруг понимает, что его отпустило: нерешительность ушла. Наруто… Он не может сдержать улыбки. Взятый на прокат автомобиль – типичное детище американского автопрома – громко урчит мотором и требует заправиться. Саске сверяется с картой и выезжает на главную улицу, минует католическую школу, муниципалитет и перед самым выездом из города натыкается на заправку. - Неужто встречаешь кого? – хмыкает пожилая женщина, отсчитывая сдачу. Саске непонимающе хмурится. Женщина ссыпает мелочь ему на ладонь и кивает в сторону дороги. - В ту сторону только детский лагерь на озере и Оак Парк Хайтс в низине. Для папаши молод шибко, как посмотрю… Хотя черт вас разберет, китайцев-то. - Встречаю, - кивает Саске и не может сдержать улыбку. За те годы, что он провел в Штатах, он успел привыкнуть и даже проникнуться западной прямотой. - Тогда возьми сигарет, - советует она и достает из-под прилавка пачку с красной этикеткой. Саске качает головой. - А шоколад есть? Женщина удивленно вскидывает нарисованные брови, но меняет сигареты на шоколадный батончик. Когда он отъезжает от заправки, то в зеркале заднего вида ловит чужой взгляд и легкую полуулыбку. Подавив желание еще раз свериться с картой, он выжимает педаль газа до упора и приоткрывает окно. Прохладный ветер врывается в салон и прогоняет запах бензина, треплет волосы. Саске барабанит пальцами по рулю, включает и выключает радио, зачем-то перекладывает чертову шоколадку из одного кармана в другой. Когда дорога начинает идти в гору, солнце уже находится в зените, а Саске едва может сдержать желание выжать из чертовой машины все, на что она только способна. Наконец, чуть притормозив в высшей точке подъема, он смотрит вперед и едва может сдержать громкий вздох. Ему казалось, он узнал об Оак Парк Хайтс все, что только можно найти в открытом доступе, но в реальности… В реальности все оказывается намного, намного больше, чем на фотографиях и видеосъемке. Причудливая архитектура и темно-кирпичного цвета стены в контрасте с огромным квадратом бейсбольного поля выглядят странно. Саске сбавляет скорость и едет вперед до первого контрольно-пропускного пункта, где у него долго проверяют документы и досматривают машину. Наконец, ему дают добро на въезд, он приближается к основному комплексу зданий, что огорожены от мира причудливым забором из блестящей на солнце спирали Бруно. Припарковавшись на безлюдной стоянке у главного входа, он выходит из машины, опирается о капот, скрещивает руки и начинает ждать. Минуты ползут так медленно, что кажется, будто бы время остановилось: застыло, замерло, вплавилось в янтарь, да так и осталось в неподвижности. Саске по старой детской привычке до боли прикусывает нижнюю губу. Все, что дремало в нем последние пару лет, все воспоминания, все сны, все тайны – все просится наружу. Он давно уже не тот испуганный маленький мальчик, который бежал из горящего родительского дома. Не тот нервный, зависимый от таблеток и зацикленный на брате подросток, каким он был в старшей школе. Но кто тогда? Саске не знает… Учиха вздрагивает от громкой трели звонка и последовавшего за ней механического звука - так массивные металлические ворота приходят в движение, отползая в сторону томительно медленно, обнажая зев темноты. Наконец, когда проход становится достаточно широк для человека, из мрака показывается светлый силуэт. Сначала абрис в темноте, с каждой секундной он становится все отчетливее: теперь Саске может разглядеть руки, ноги, разлет плеч. Он не выдерживает, отталкивается от машины и быстрым шагом идет вперед, к воротам, игнорируя застывших на вышках охранников с автоматами. Фигура вышагивает из темноты на свет, Саске почти ослеплен белизной чужой футболки, бликами солнца в стеклах очков. Он застывает на месте, не в силах пошевелиться. - Саске. Этот человек мало похож на его брата: он крепкий, загорелый, остриженный коротко, с незнакомым, колким прищуром. Но все же это Итачи. И Саске не может больше сдерживаться – подается вперед, сдавливает брата в крепких объятиях, почти отрывает его от земли. А Итачи смеется, и сердце его сквозь тонкую преграду ткани и плоти бьется часто-часто, словно у пойманной в ладони птицы. Саске бережно, двумя пальцами снимает с брата очки, складывает их себе в нагрудный карман и обхватывает чужое лицо пальцами. Тени под глазами словно бы стали меньше, хотя, наверняка, все дело просто в загаре, скулы заострились, лоб прорезали две полупрозрачных линии, от глаз невидимым веером протянулись морщинки. Брату почти тридцать. У него обветренные губы и татуировка тюремной банды, просвечивающая из-под белой ткани. И он почти на полголовы ниже самого Саске. Они не дети больше. И грехи их предков более не довлеют над ними дамокловым мечом. Они свободны быть собой. Поэтому Саске чуть наклоняется и целует Итачи. Брат медлит, в его движениях сквозит неуверенность, почти робость. И что-то в груди Саске взрывается острой искристой щекоткой от этого. Ему плевать на стрелков с вышек. Плевать на камеры, на то, что их сейчас наверняка видят из окон. Плевать на все. Он держит лицо Итачи в своих ладонях, бережно, нежно, зная, что не упустит больше, не потеряет и не отдаст. Но в этом нет той темной, эгоистичной жажды обладания. Нет порока, нет болезни. Только любовь. Заслышав негромкий шорох, Саске чуть отстраняется. Он ныряет рукой в карман и протягивает брату изрядно подтаявшую от их общего тепла шоколадку. - Думаю, ты скучал по этому. Итачи тянется к шоколадке, в этот миг их пальцы сталкиваются. Оба вздрагивают, словно от удара тока. И от того целомудрия, что было в их поцелуе, не остается и следа. Саске впервые видит это – темноту и жажду, почти физический голод в чужих глазах. Он думает, что можно кончить от одного лишь взгляда: так жарко, так тесно становится в штанах. Он делает судорожный вдох, и, не сговариваясь, они идут к машине. Саске едва не роняет ключи, но все же заводит авто, выруливает со стоянки и открывает оба окна настежь. Ему вновь приходится остановиться на пропускном пункте, Итачи роется в своем рюкзаке, доставая документы. Когда тот протягивает их человеку в форме, Саске вдруг замечает, как дрожат чужие пальцы. Переводит взгляд ниже, туда, где вздувается выпуклость на светлых джинсах. Его бросает в жар, и как только им дают добро на выезд, он гонит, что есть мочи. Через пару минут тишину нарушает жужжание вибрации. Входящий номер скрыт, Саске хмурится, подносит телефон к уху. - Узнал? Саске сжимает руль так, что белеют пальцы. Еще бы он не узнал этот голос. - Передай Итачи. Саске сомневается долю секунды, так велико искушение выбросить телефон из окна на полной скорости, но он не мальчишка уже. Брат, судя по всему, тоже понимает, кто звонит. - Спасибо за Оак Парк Хайтс, - говорит Итачи раньше, чем собеседник успевает сказать хоть слово, – в Сан-Квентине было очень неспокойно. Хошигаке что-то говорит ему. - Да, все хорошо, буду отмечаться, как и все. А ты? Серьезно?.. Мей? Которая Теруми Мей? - брат негромко смеется. - Мне придется долго привыкать к новому миру. В голосе брата столько спокойствия, столько тихой, непоколебимой уверенности, что Саске невольно успокаивается. Детская ревность давно прогорела в нем. Итачи свободен. Итачи смеется… И Саске чувствует себя самым счастливым человеком на Земле. На середине пути брат вдруг достает шоколадку и, громко шурша цветной оберткой, надрывает ее. Шоколад и вправду растаял – он практически стекает по пальцам, обнажая начинку из карамели и орехов. Итачи ест его жадно, безо всякого стеснения, и на его губах оседают липкие сладкие разводы. Когда Итачи собирает с пальцев золотистые капли начинки, Саске едва не отправляет машину в кювет – выкручивает руль, они виляют по пустынной трассе и вновь возвращаются на свою полосу. Саске ерзает, пытаясь ослабить давление жесткого шва на член, но все тщетно. Они встречаются взглядами в зеркале заднего вида. Итачи выбрасывает обертку в окно, и та улетает, подхваченная потоком ветра. Ни музыки, ни проклятого шуршания. Только тишина. Вязкая, горячая, пронизанная ярким солнцем и солью собственного пота на губах со слабым-слабым привкусом другого человека. Когда они проносятся мимо знакомой уже заправки, Саске на секунду кажется, что где-то с боку мелькнуло знакомое лицо. Довольно улыбающееся лицо. Он не может сдержать смешка. Итачи вдруг тянется вбок и накрывает его руку на рычаге коробки передач. Саске словно прошибает разрядом молнии от макушки до самых пяток, так жарко становится, так невыносимо, почти больно. Они переплетают пальцы. На главной улице Саске приходится остановиться у пешеходного перехода: галдящий выводок разновозрастных детей переходит дорогу под руководством пожилой учительницы. Саске считает секунды, мысленно поторапливает школьников, чувствуя, как чужие пальцы оглаживают сбитые от постоянных тренировок костяшки, ставшие вдруг невероятно чувствительными. Саске паркуется у нужного дома, выходит из машины, тщательно закрывая ее и дергая ручку двери для надежности. Итачи тоже не торопится: он стоит, заложив руки в карманы, и с независимым видом оглядывает улицу. Они поднимаются на третий этаж безо всякой спешки и почему-то стараются держаться друг от друга подальше, чтобы не коснуться ненароком локтем или плечом. Саске роется в карманах, ищет ключи, долго возится с непривычным замком и только после этого распахивает дверь. Они заходят внутрь. Дверь щелкает автоматическим замком. Саске оборачивается, сталкиваясь с Итачи лицом к лицу. А в следующий миг летит на пол – то брат валит его жесткой подсечкой, но заботливо подкладывает под голову собственную ладонь, чтобы Саске не расшиб затылок. На этот раз в их поцелуе сладость, соль и медь. В их поцелуе страсть взрослых любовников, а не любопытство и страх детей. В их поцелуе жажда и голод. Саске едва может пошевелиться. Но не от чужой тяжести, горячей и такой сладкой, а от острого, невыносимого чувства счастья, распирающего его изнутри. Итачи нависает над ним, чуть растрепанный, такой неожиданно юный в свете заходящего солнца, румяный, с покрасневшими губами, что Саске не выдерживает: фиксирует чужие бедра своими и в одно слитное движение переворачивается, оказываясь сверху. Он ложится на Итачи, и тот, словно от боли, жмурится – ресницы трепещут, веки подрагивают. Саске боится, что мог сделать больно, пытается было отстраниться, но Итачи не дает – хватает за шею и приближает его лицо к своему. - Лежи, Саске, пожалуйста. Мне… хорошо, - последнее он выдыхает почти беззвучно. Саске чуть подтягивается на локтях выше так, чтобы детали их тел, словно в причудливом пазле, собрались в единое целое: его бедра в капкане чужих ног, его пах к чужому паху, его грудь упирается в чужую грудь. Итачи прогибается в спине, размыкает губы, словно силясь поймать глоток воздуха. Саске протискивает между их телами руку и силой проводит пальцами по жесткой ткани чужих штанов. Он смотрит в лицо брату и расстегивает металлическую пуговицу, вжикает молнией и… Итачи не соврал. Ему действительно хорошо, так хорошо, что белье уже влажное от обильного предэякулята. Саске не может бороться с собой – ныряет пальцами под ткань, касается напряженной, бархатистой плоти, сжимает ее в кулаке, собирает большим пальцем смазку с головки. Итачи судорожно выдыхает, его бьет крупная дрожь, а виски и лоб намокли, Саске слизывает эту влагу сладковато-соленую, его рот наполняется вязкой, густой слюной. Он вытаскивает руку из чужих штанов, кожу обжигает прохладой. Он принюхивается, растирает вязкие, клейкие нити смазки между пальцами, пробует их на вкус. Итачи смотрит на него, не отрываясь. И в потоке яркого оранжевого света ровным столбом падающего из окна, Саске вдруг различает в непроницаемой черноте чужих глаз пятно зрачка. Он делится с братом острым, терпким привкусом в поцелуе. А потом, приподнявшись на руках, отчего натруженные утренней тренировкой руки отзываются болью, опускается ниже. Ниже. И еще ниже. Туда, где из-под жесткой ткани джинс выглядывает белый треугольник хлопкового белья. Итачи прикусывает пальцы и откидывает голову назад. Это похоже на капитуляцию. На разрешение. На просьбу. Саске прижимается к ткани лицом, утыкается носом, дышит, пьет этот запах мускуса, который не перебить даже химической отдушкой порошка. Он ловит выпуклость губами, позволяя слюне пропитывать материю. Из белой она становится полупрозрачной, и теперь сквозь нее отчетливо можно разглядеть рельефный, темный ствол и крупную, налитую головку. Саске лижет ее, сосет. Итачи стонет, запускает пальцы в его волосы, и Саске понимает – медлить больше нельзя. Он бережно приспускает чужое белье, на секунду замирает, словно в неуверенности, но потом наклоняется и берет в рот, помогая себе рукой. Саске неопытен. Саске почти смущен от того, что его зубы задевают чувствительную плоть. Но его собственный член вот-вот взорвется от одной только мысли, что под ним – Итачи. Такой чужой, такой родной, что… - Саске, я… Но Саске и сам ощущает это – легкую пульсацию, подрагивание на языке. И от мысли, что брат… его Итачи может кончить ему в рот, сам Саске почти на грани. Он заглатывает так глубоко, как только может, он знает, что нужно просто расслабиться, но на практике все сложнее – головка упирается в горло, и его душит кашель. Он стонет, когда чужие пальцы ласкают затылок, и от этой вибрации Итачи резко вздрагивает, член погружается глубже. Саске обхватывает ладонями крепкие ягодицы, жмурится, из глаз брызжут слезы, но он послушно глотает. Когда член выскальзывает из его рта, Саске заходится в кашле, он фыркает и чихает, растирает по лицу слезы напополам с чужой спермой. Итачи тихо-тихо смеется, ловит его за плечи и целует, забирая вкус собственного семени. Потом слизывает дорожки слез, белесые потеки, размазавшиеся по щекам, и опускает руку вниз. Саске крупно трясет, он отводит чужую руку. - Не так, - говорит он. – И не здесь. Они кое-как поднимаются с пола, колени и локти саднит. Только в фильмах заниматься любовью на жестком паркете – романтично. В жизни же просто невыносимо. Кровать узка для двоих, они едва не спотыкаются о жилет, оставленный на просушку утром, валятся на скрипучую постель. Они не замечают ничего вокруг. Саске запрещает себе думать о том, что сейчас случится. Иначе он просто кончит, как мальчишка, даже не прикоснувшись к себе. Он снимает с Итачи обувь, стаскивает джинсы, тянет вверх футболку, да так и застывает. По некогда белой, расчерченной шрамами коже идет глянцевым черным рисунок. Саске не может понять, что это, но Итачи сам переворачивается на живот. Это ворон. Огромный, иссиня-черный, с алыми глазами, с ажурными, мастерски выписанными перьями, с хищно приоткрытым клювом. Его гигантские крылья занимают всю спину, обнимают ребра, касаются живота, а хвост уходит вниз, к ягодицам, где черным веером распускается на белой, нетронутой загаром коже. Саске поражен. Дрожащими пальцами он касается четких линий, скользит по ним невесомо. Он знал, что до перевода в Оак Парк Хайтс Итачи сидел в Сан-Квентин, где свирепствовали банды, но чтобы так… Брат словно чувствует перемену в его настроении, оборачивается, улыбается мягко, ласково, ложится на спину и поднимает руки вверх, сцепив ладони. И в этой позе, в этом жесте столько доверия, столько беззащитности, что Саске чувствует, как что-то в нем надламывается, выплескивается наружу горячим и вязким, что затапливает его с головой. Он касается острых коленей, словно спрашивая разрешения, а потом разводит чужие ноги. Внутренняя сторона крепких бедер белая-белая, словно снег, вход гладкий и розовый, как у девчонки, даже волоски мягкие, полупрозрачные. Саске почти неловко от собственных мыслей, но еще более неловко от того, что у него ничего нет для смазки. Ведь кто бы мог подумать… - Я сейчас, - бормочет он и соскальзывает с кровати. Он обыскивает кухню, молясь про себя, чтобы предыдущие жильцы оставили хоть что-нибудь подходящее… Есть! Оливковое масло пачкает простыню, но Саске плевать. Итачи чуть фыркает, когда тонкая масляная струйка льется ему меж ягодиц, поджимает колени к груди. Саске массирует блестящее от масла отверстие, проталкивает один палец и едва не задыхается от обжигающей узости и нежного, шелкового нутра, стиснувшего со всех сторон. Его член вздрагивает, Саске приходится пережать себя у основания и переждать наплыв возбуждения, чтобы не кончить прямо сейчас. Наконец, он подготавливает Итачи, и когда внутри брата свободно скользят все три пальца, он подается вперед и прижимается головкой к горячему входу. Итачи облизывает губы и чуть хмурится, когда Саске преодолевает первое сопротивление мышц. Он знает, брату больно, но едва ли может остановиться, потому что внутри… - Двигайся, Саске, двигайся, - шепчет ему на ухо Итачи и сдавливает коленями бока. – Давай, глубже. И Саске послушно подается вперед, погружается до упора, кусает крепкое плечо брата, чтобы не заорать. Ему так хорошо, так безумно хорошо… Он чуть отстраняется и вновь засаживает до самого корня, Итачи торопливо облизывает губы, чуть меняет позу, а в следующую секунду вскрикивает, словно от боли. Но Саске знает – то не боль. Не боль расцветает алым на острых скулах, не боль сверкает влажным блеском в уголках глаз, не боль делает чужой голос низким и хриплым. Не боль, но удовольствие. Густое, пряное, на грани, электрическим разрядом скользящее по позвоночнику. Итачи выгибается, льнет к нему, тянется, напрягая каждый мускул, дрожит. И Саске обхватывает это горячее, поющее, словно тетива лука, тело руками, как в ловушку, в диковинный капкан, заключает его в себе. Они двигаются слажено, что на волнах, и с каждым толчком все слаще, все острее, до тех пор, пока Итачи не заходится стоном, закатывая глаза. Саске опускает руку между ними, ловит в ладонь влажный жар чужого семени и чувствует, как обхватывает его со всех сторон, обжимает пульсирующим нутром. Пружина напряжения внутри выстреливает: он кончает беззвучно, сцепляет зубы, изливается в нежную глубину, а когда ловит чужой взгляд, оргазм уносит его на второй виток, от которого темнеет перед глазами. Они еще долго лежат, обнявшись, Саске не выходит из Итачи, только чувствует, как между ними становится влажно от вытекающей спермы. Пот на их телах высыхает, стягивает кожу пленкой соли, последние лучи заходящего солнца скользят по комнате и истаивают, сменяясь синеватыми сумерками. Наконец, Итачи под ним чуть шевелится и обмякший член Саске выскальзывает из него. Саске не знает, что сказать: он просто смотрит на брата, расслабленного, встрепанного, такого чужого и родного… Смотрит, и не находит слов. Семь лет. Семь лет, или две с половиной тысячи дней он представлял этот разговор, прокручивал в голове раз за разом, видел его во снах и наяву, но сейчас… Итачи чуть поворачивает голову. В изгибе его шеи, в черной вязи татуировки, во взгляде – во всем читается столько неприкрытой нежности, столько тоски и боли, что Саске понимает: слова – пустое. Слова и буквы, хитрые формы, звуки… в этих условностях больше нет власти над ними. Когда-то давно, сейчас кажется, что и не в этой жизни даже, Саске думал, что его любовь греховна, что она не имеет права на существование… Но как же это было давно. Он не может сдержать улыбки, думая об этом. Они не одеваются, выходят на кухню как были. Саске щелкает выключателем, темную комнату заливает яркий желтоватый свет. Он вдруг вспоминает, что не ел с самого утра, как и брат. Саске открывает холодильник и достает с боковой полки с полдюжины яиц. Обыскивает скрипучие шкафчики, находит сковородку, смахивает с нее пыль ладонью, долго ищет масло, и только потом вспоминает, что оно осталось в комнате, у кровати. Его щеки опаляет жаром. Нет, он не смущен тем, что они только что с Итачи сделали, просто… одна только мысль об этом вновь сладким и горячим растекается в низу живота. Масла осталось всего ничего – золотистая жидкость лениво плещется на самом дне, однако на яичницу хватает. Саске чертыхается, когда в сковороду падает кусочек скорлупы, пытается достать ее оттуда кончиком ножа, но она окончательно тонет в растекшемся желтке. - Кальций полезен для организма, - говорит брат, с интересом следивший за его действиями. Саске фыркает, Итачи негромко смеется, отчего черные перья у него на боку приходят в движение, и кажется, будто рисунок оживает. - Больно было? Итачи касается татуировки кончиками пальцев, Саске вдруг замечает, что в некоторых местах черное полотно неровное, его пересекают белые нити выпуклых шрамов. - Нет, совсем не больно. - Я тоже хочу сделать. Во всю спину, как у тебя. - А ожог? Саске поводит плечами: кожа на спине все еще жесткая, но уже не болит, лазерная шлифовка почти сгладила рельеф. - Больше не тревожит. Итачи подходит к нему вплотную, кладет теплую ладонь между лопаток, от нее волнами по всему телу расходится тепло. Саске жмурится, подается назад, плотнее прижимаясь к чужой руке. - Тебе больше не снится поместье, - брат не спрашивает, он знает. Саске качает головой. - Теперь мне снишься только ты. - the end- Здравствуй, дорогой читатель! Я счастлива, что ты вместе со мной и героями прошел по этому долгому и тернистому пути макси-фика, рада, что ты читаешь эти строки, а не сбежал в закат на первой же главе… Но! Хватит патетики! Спешу поделиться с тобой радостью: к фику «Двое» есть замечательные иллюстрации двух прекрасных художников. Да-да, ты не ослышался, Aurum-Au и 91939 действительно подарили нам пару своих работ по мотивам сюжета, а взглянуть на них можно вот здесь: http://www.sendspace.com/file/ql7lkq P.S. Кстати, нам будет космически приятно, если ты оставишь отзыв на наши работы ;)