Self-destruction

— Ацуши-кун, тебе не кажется, что ты слишком много ешь?

По лицу практически незаметно проносится тень непонимания, а следом на нём расцветает чистой воды растерянность. Глаза в смятении бегают по тарелке и палочкам в руке, по столу, следом перебегая на бесстрастное лицо Дазай-сана и его тарелку, в которой уже практически ничего не осталось. Слишком много? Накаджима пытается осознать всё, рассматривая практически полную тарелку с эби тэмпурой, всеми возможными силами стараясь переварить сказанное ему. И он всё же понимает, прислушиваясь к своим ощущениям: знакомая тяжесть и дискомфорт, боль в животе, лёгкая сонливость и медленно подкатывающая к горлу тошнота. Он будто просыпается ото сна, замечая, что рядом с ним стоит ещё пять чашек, но они уже пусты, а это уже шестая по счёту. И теперь, кажется, последняя. Последняя на этой неделе или даже в этом месяце. Но лицо семпая быстро разглаживается, и тот пускает в ход беззаботный комментарий, что он пошутил, и всё ещё растущему организму вполне нормально столько есть, тем более, что Накаджима ест ещё и за Тигра. Но Ацуши уже не слышит ни единого слова, его уши будто заложило ватой от одного только «слишком много ешь». Омега аккуратно и медленно убирает палочки в сторону, тяжело сглатывая то, что было у него во рту, и отставляет тарелку в сторону. Он несколько неуверенно вглядывается в карие глаза напротив, желая увидеть там хоть какие-то извинения, но... В глазах наставника читается одно лишь равнодушие и ничего более, и Накаджима прекрасно понимает, как же Осаму плевать на него и его состояние, как физическое, так и психологическое.

— Спасибо за компанию, но мне пора возвращаться к работе, извините, Дазай-сан.

Оплаченный впопыхах счёт, крайне беспокойная за почти что полную тарелку официантка, неловкие извинения скороговоркой, и он быстро убегает наверх, спотыкаясь на лестнице о порожки, путаясь в собственных ногах. И в голове набатом бьётся лишь одна-единственная мысль, от которой на глазах уже наворачиваются горячие от обиды, обжигающие слёзы, что смахиваются прямо на бегу. «В туалет. В туалет. В туалет». Живот уже скручивает в протесте, переполненный желудок уже предчувствует своё незавидное будущее, а в горле уже стоит ком с трудом сдерживаемых слёз. И он прекрасно понимает, что сопротивляться истерике попросту нереально, и его щёки вмиг опаляет жгучая влага из глаз от одного лишь осознания, что это происходит далеко не впервые. Опять. Опять он переел, опять он ест слишком много, опять он тратит огромные деньги на походы в кафе, опять он тратится на абсолютно ненужные перекусы, опять он ловит на себе эти косые взгляды и слышит за спиной эти противные шепотки, что он в который раз что-то жует без особой на то надобности, опять он получает эти чёртовы замечания, после которых хочется не есть минимум месяц и на еду вообще не хочется смотреть даже с закрытыми глазами. В обществе не зря существуют все эти общеизвестные правила и идеалы, которых обязан придерживаться каждый омега, и даже независимо от своего происхождения и положения. Но... Накаджима был готов рыдать перед зеркалом каждый раз, боясь в него вообще заглядывать, понимая, как же он далёк от этих самых идеалов. У него не было красивых голубых/зелёных/карих глаз с непревзойдёнными пушистыми ресницами, его волосы не были густыми и пышными, он не был жгучим брюнетом, от вида которого у всех захватывало дух, и альфы переставали нормально соображать, у него не было алебастровой, нежной и мягкой кожи, которая была бы на ощупь похожа на бархат, его руки не были тонкими и изящными, его кисти были недостаточно аккуратными, а пальцы длинными, его талия даже отдалённо не напоминала осиную, у него не было упругих и подтянутых ягодиц и бедёр, он не был достаточно высоким, чтобы иметь ноги от ушей, и те не были достаточно стройными, у него не было грациозной походки от бедра, в нём не было абсолютно ничего красивого, хотя бы отдалённо. И он искренне не понимал, как другим омегам это удаётся, как у них получается выдерживать эти требования к себе, но понимал, что он просто обязан этому соответствовать. «Омега должен быть красивым и стройным, он не должен весить слишком много, он не имеет права есть сверх нормы, он обязан быть сдержанным и не позволять себе переедать, держать себя в форме». «Омега обязан нравиться альфам и не позволять себе вес больше пятидесяти килограмм».

«Омега должен питаться одним лишь воздухом и пить только чистую воду».

Он не хочет получать очередные замечания, что он располнеет, и на него никто больше не посмотрит. Он не желает слушать эти укоризненные комментарии в свою сторону, что он снова переел и теперь не способен работать из-за своей лени и тяжести в животе. Не желает больше видеть эти цифры на весах и получать недовольные взгляды напарника, который вечно повторяет одну и ту же фразу, что скоро Накаджима превратится в шарик и даже не из-за беременности. Он не хочет. Он не хочет, не хочет, не хочет. Пальцы щекочут нёбо, сильно давят на корень языка, а горло сдавливает спазм. Всё содержимое желудка выходит из него, а по лицу льются слёзы нескончаемым потоком. Как же он себя ненавидит. Почему он не может держать себя в руках, почему он постоянно ест, почему он не может придерживаться чёртовых диет? Почему его фигура такая нескладная, почему все говорят ему, что у него такие полные ягодицы и бёдра, почему все тычат на то, что у него талия шире, чем необходимо, почему? Почему он не может быть таким же стройным, как тот же Рампо, хотя тот лупит сладкое, как не в себя, но не набрал ни килограмма за всё время? Почему он не может похудеть даже несмотря на ежедневные тяжёлые тренировки и упражнения? Накаджима устал. Устал от упрёков со стороны, устал есть себя изнутри, устал пить слабительные, устал рваться после едва ли не каждого приёма пищи, устал изнурять себя тяжёлыми диетами, устал срываться и начинать всё заново из раза в раз. И он был слишком изнемождён всем этим, но... Но он будет продолжать, пока не добьётся своего, пока он либо не умрёт от удушья, либо не похудеет до необходимых сорока пяти килограмм со своих шестидесяти, при росте сто семьдесят. Он уже больше не может остановиться, ему слишком важно, что другие думают и говорят о нём, и он не хочет дальше слышать эти мерзкие шепотки за своей спиной, что он скоро снова разъестся. Это выше всяких сил, он не может просто так перестать, пока он недостаточно красив, это невозможно. В зеркало на него из раза в раз, изо дня в день смотрит этот измученный аметриновый взгляд опухших красных глаз, из которых текут безостановочные слёзы. И он не понимает, за что его когда-нибудь смогут полюбить, если он даже сдерживать себя в еде не может, как на него в будущем будет смотреть его супруг, на такого нескладного, некрасивого, абсолютно несчастного. Ацуши даже представить себя рядом с каким-нибудь альфой не смеет, кто на него вообще посмотрит? На кого? На это непонятное нечто с платиновой неровной стрижкой с одной чёрной прядью, с которой он ничего придумать не может, с этими странными гетерохромными глазами, с неровным распределением цвета, с такой отвратительной фигурой? С таким едва ли не тошнотворным запахом зелёного чая с мелиссой? И когда он на одной из встреч видит бывшего напарника Дазай-сана, то он больше не может нормально спать, вспоминая эту идеальную стройную фигуру, обтянутые чёрной тканью изящные тонкие руки, прекрасные сапфировые глаза и фарфоровую кожу, с которой так чудесно контрастировали огненные рыжие волосы, такие пушистые и мягкие на вид. Эту тонкую приветливую улыбку и лёгкий хитрый прищур, практически лисий. Приятный бархатный голос, от которого по коже пробегаются мурашки. И Ацуши понимает, что он никогда даже отдалённо не сможет достичь такого идеала, как бы он не старался. Ему никогда не стать таким же прекрасным, как Накахара Чуя, даже отдалённо. И только от осознания этого глаза застилает пелена слёз, а руки трясутся в отчаянии. Накахара Чуя идеальный, на него все оглядывались по дороге, с него не сводил взгляда ни Дазай-сан, ни Акутагава, пока они пытались выследить с крыши одного паршивца, которого так необходимо было допросить Мафии, он двигался так плавно, в каждом движении скользила эта неуловимая грация. И ладони в который раз стирают с красных от трения щёк прозрачные жемчужины слёз, дрожащие руки едва ли не истерично раскрывают рвотный препарат, и омега почти что захлёбывается, выпивая сразу три таблетки. Из пищевода едва ли не лезет сам желудок, ведь там абсолютно пусто, с подбородка капает слюна вперемешку со слезами, а убитый взгляд поднимается наверх, бездумно упираясь в потолок. И даже ледяная вода больше не может успокоить истерику, и Ацуши сидит в собственной ванной до самого рассвета, уничтожая себя в этом неконтролируемом приступе истерии.

— Накаджима-кун, почему ты ничего не ешь?

Блондин несколько испуганно вздрагивает, поворачивая голову на неожиданно севшего сегодня рядом с ним, а не с Осаму, рыжего мафиози, и непонимающе смотрит на него, чуть качая головой в своей растерянности. Чужое беспокойство за него было за гранью его привычной картины мира, в которой всем плевать друг на друга, если они так мало знакомы и знают хорошо лишь имена. Было так непривычно видеть озабоченный взгляд этих замечательнейших синих глаз, направленных только на него и никуда больше. Сразу возникло такое обманчивое чувство, что Накахаре, действительно, не плевать, и он искренне беспокоится за него, но оно быстро пропало, стоило юноше лишь невольно опустить на довольно большую порцию супа с лососем старшего омеги. У Накаджимы лишь с огромным трудом получилось сдержать неуместное слюнотечение и слишком громкие сглатывания этой самой слюны. Он ведь не ел уже неделю, в желудке была такая неутешительная пустота, и от всех этих ароматов чужих заказов и одного их вида его начинало мутить, но он прекрасно понимает, что он должен уметь держать себя в руках. В прошлом месяце он и так ел слишком много, в этом лучше воздержаться от еды совсем, если он не хочет превратиться в шарик. И парнишка пересиливает себя и поднимает спокойный взгляд в несколько обеспокоенные голубые глаза, чуть улыбнувшись, и мягко выдыхает, стукнув аккуратным ногтем по стеклу стакана с водой в своих руках:

— Я не голоден, Накахара-сан, спасибо.

Губы трогает лёгкая сдержанная улыбка, и юноша поворачивает голову обратно на свои руки, немного нервно поправляя тканевые напульсники, сдерживая себя, чтобы не почесать запястья снова. Вчера он и так разодрал их в кровь, и даже мазь от раздражения и зуда ничем не помогла. Чёртовы нервы, он никуда не мог деться от этого постоянного стресса, а теперь из-за него он и вовсе расчесал свои запястья до ужасного состояния. Регенерация работала, но так медленно... Ведь у Тигра тоже не было никаких сил, и ему было совершенно неоткуда их брать. Вот только Чуя не верит этой фальшивой слабой улыбке, что хочет уверить его, будто у того всё в полном порядке. Пристально смотрит на Ацуши, внимательно оглядывая его. Почему-то ему не внушали доверия эти синяки под глазами, которые даже консилер не спрятал, да и сами эти уставшие и тусклые необычные глаза вкупе с худым лицом и болезненной бледностью тоже не добавляли уверенности в том, что юноша так уж не голоден. И Накахара кидает недовольный, едва не разгневанный взгляд на шатена, который бросил абсолютно неуместную шуточку про воду и анорексию. Сам младший лишь тихо и неловко посмеялся, слабо улыбнувшись, но Исполнитель в восторге от такого плоского, абсолютно бестактного юмора не был. И его явно больше всех за этим столом смущало общее поведение юного детектива, а точнее его ярко выраженная нервозность. Парень рядом с ним постоянно ёрзал, будто совсем не мог усидеть на месте, без конца поправлял или просто крутил напульсники на запястьях, то хватался, то убирал руки от своего стакана, бегал глазами по всему столу, следом сразу убирая взгляд куда подальше, словно совсем не хотел видеть перед собой всё то, что перед ним происходит. Такое настораживало. Даже слишком. И он не мог нормально сосредоточиться на обсуждении предстоящего совместного задания и на собственной тарелке. Что-то мешало расслабиться, в груди прочно засело беспокойство, заставляющее постоянно кидать взгляды на омегу рядом, все его мысли возвращались к нему. Чуе было неспокойно. Душа была не на месте, дикая тревожность охватывала сознание и мешала нормально соображать. Он не мог отвести от своего соседа взгляда, подмечая все мельчайшие детали его настораживающего поведения. Было так неудобно есть, зная, что этот ребёнок пьёт одну лишь воду, заполняя желудок хоть чем-то. Но смотреть на это худое измученное лицо было просто невыносимо. Так хотелось угостить его, подозвать официантку и потратить все деньги, лишь бы тот остался сыт и доволен, лишь бы это лицо больше не выглядело таким худым, лишь бы он не кидал такие тяжёлые взгляды на еду перед собой. Чуе это совсем не нравилось. Обе попытки предложить Ацуши хотя бы небольшой кусочек рыбы или водорослей были провалены, и Накаджима категорически отказывался от любой возможной пищи. Накахара даже попытался заказать ему небольшой десерт с чашкой чая, но юный детектив отчаянно начал махать руками, объясняя официантке, что этого делать не нужно, и он совсем не хочет есть. От всего этого беспокойство лишь росло всё сильнее и сильнее, и теперь нервничал уже и рыжий омега, не находя себе никакого места. И терпеть это Чуя намерен не был. Ацуши не понял и сам, как он мог упустить момент, когда Накахара пошёл в туалет следом за ним, непонятно зачем, ведомый непонятной силой притяжения и нехорошим предчувствием, что случится что-то ужасное, если он не пойдёт вместе с этим блондином. А тот лишь привычно зашёл в последнюю в ряду, едва не родную кабинку, чуть ли не кидаясь на колени перед унитазом, не разбивая те в кровь лишь чудом. В горле снова стоял ком, в носу всё ещё стояли эти невыносимые ароматы чужой еды и его нестерпимо тошнило уже от этого. Но рваться было нечем, из пищевода вышла лишь вода, что ещё не успела из желудка уйти дальше. — Накаджима-кун, у тебя там всё в порядке? — обеспокоенно спросил мафиози, стучась в кабинку ладонью. — Тебе нужен врач? Тебе сильно плохо? Растерянный, но безмерно измученный взгляд упёрся в дверцу, и Накаджима отчаянно запустил пальцы в волосы, пытаясь сдерживать свои очередные рыдания. Зачем Накахара пошёл за ним? Зачем этот омега сейчас так озабоченно пытается докричаться до него? У него всё в порядке. Всё просто чудесно, у него получилось сбросить уже три килограмма, осталось ещё двенадцать, и он будет, наконец, спокоен. Ему не нужен врач, он и сам прекрасно со всем справляется, ему совсем не плохо, нет.

Накаджима Ацуши, у тебя всё просто ужасно, когда ты, наконец, поймёшь это?

— Ацуши? — Чуя растерянно смотрит на закрытую кабинку, за дверью которой послышался тихий всхлип. — Ацуши, ты плачешь? Ацуши, ты меня слышишь? — Накахара истерично дёргает за ручку, но дверь ожидаемо не поддаётся. Почему этот ребёнок не отвечает ему? — Я... Я в порядке, я скоро приду, вам не стоит беспокоиться обо мне, Накахара-сан, — тихо всхлипывает Накаджима, нажимая на кнопку слива, бросая салфетки в урну. Но ему не верят. Накахара не может поверить, что у того там всё нормально. Но он решает лишь тихо отойти назад, напряжённо сминая пальцы в перчатках. Что случилось у этого ребёнка? И Ацуши совсем не ожидал, что окажется в объятиях, едва выйдя из кабинки, вытирая текущие слёзы. Он мог лишь беспомощно вскинуть руки, растерянно смотря в зеркало. Его... Обнимают. Его обнимает Накахара Чуя. Самый идеальный омега во всей Японии. Нет, самый прекрасный омега на всём белом и чёрном свете. — Тебе сильно плохо? — нежные тонкие руки берут бледное лицо в свою чашу, почти что ласково, вытирая дорожки слёз. — Ацуши, у тебя всё в порядке? — Я... Всё в порядке, мне не плохо, Накахара-сан, всё нормально, — Ацуши еле дышит, боясь поверить в эту реальность, в которой за него беспокоится именно этот парень. И лишь хлюпает носом, прикрывая глаза и опуская их в пол, пряча убитый взгляд за слипшимися стрелками ресниц. И старший не может поверить в эту откровенную ложь прямо в его лицо. Но лишь ласково улыбается, прижимаясь к чужой груди своей. Чувствуя аритмичное биение чужого сердца. В то же мгновение улыбка сползает с лица, а в сапфирах загорается дикий страх. — А... Ацуши... Твоё.. твоё сердце.. — ладонь в перчатке ложится аккурат на то, сжимая белую ткань чужой рубашки. — У тебя аритмия? — юноша лишь нервно выдыхает, поджимая губы. — Ацуши, у тебя проблемы с сердцем? — молчание. — Ацуши, у тебя проблемы со здоровьем? — тишина. — Ацуши, почему ты молчишь?.. Ацуши, прошу, ответь! — детектива сильно встряхивают, но тот лишь выскальзывает из чужих рук на пол, закрывая лицо руками, рыдая в голос. Чуя ничего не понимает. Лишь по непонятной инерции падает на кафель следом. И он чувствует, что его собственное сердце сейчас разорвётся, если Ацуши не ответит хотя бы на один вопрос. — Ацуши... Ацуши, скажи хоть что-нибудь... Ацуши, прошу, Ацу-чан, умоляю, — озабоченно лепечет Накахара, прижимая мальчишку к себе, вытирая его слёзы руками. И он сам едва не плачет, доставая из чужого кармана кардигана пустую пачку рвотных таблеток, что он случайно там нащупал. — Ацуши, не молчи.. — едва не отчаянно шепчет рыжий омега, кидая взгляды то на дрожащего в его объятиях парня, то на пустую коробку таблеток в своих пальцах. — Я... — Ацуши буквально задыхается, но обнимает Чую в ответ, утыкаясь носом в его шею. — Мне так жаль... — надрывный шёпот отскакивает от стен, и Накахара боится шелохнуться, замирая, и тихо пускает невольные слёзы по щекам, переволновавшись. — Ты.. Понимаешь, насколько ты идеален, Накахара-кун? — Накаджима отстраняется, поднимая на горящие беспокойством голубые глаза свои аметриновые, убитые непонятным горем. — Твои чудесные огненные волосы, твои прекрасные сапфировые глаза, твои очаровательные рубиновые губы, твой красивый чуть вздёрнутый носик, твои замечательные скулы, твои восхитительные румяные щёчки, твои милые мелкие веснушки, твои мягкие черты великолепного лица, твоя изящная шея, твои хрупкие плечи, твои тонкие руки, твоя осиная талия, твои упругие бёдра и ягодицы, твои стройные ноги, твоя идеальная фигура, твоя фарфоровая кожа, твой бархатный голосок, твой непередаваемый, ни с чем не сравнимый запах винограда, твои безукоризненные манеры, твоя величественная походка, да и всё то, что ты делаешь... Ты идеальный омега, идеальный во всём, ты... Понимаешь это? Понимаешь хотя бы тысячную долю своей неземной красоты, которой мало дифирамбов, ведь её нельзя описать никакими словами? — Ацуши дрожащей ладонью совсем невесомо оглаживает чужую щёку, едва не сразу её убирая, будто испугавшись, что он может пустить по этой хрустальной коже трещины, настолько она хрупкая. — К чему ты говоришь мне всё это, Ацуши?.. — непонимающе качает головой Исполнитель, быстро вытирая свои собственные слёзы ладонями, коротко всхлипывая. Ему было нереально приятно слышать все эти прелестные комплименты, которыми этот мальчишка так щедро осыпал его с головы до ног, но... Он понимает, что не заслуживает, ведь не такой уж идеальный, как кажется Накаджиме, он далеко не идеален. Но не может же он разбить чужие идеалы и искреннее благоговение в пух и прах своими резкими словами? — Ты... вообще видишь меня? — Ацуши закусывает нижнюю губу, раздирая её в кровь, судорожно всхлипывая. — Я ведь... Вообще далеко не такой красивый, как все омеги вокруг, особенно ты. Я... Я вообще не стою с понятием красоты даже на милю. Моё.. Моё лицо, моя фигура, весь я.. Это ведь ужасно, не понимаю, как на меня вообще можно спокойно смотреть без жалости или отвращения, — отчаянно, надломлено произносит юноша, поднимая взгляд обратно, молча пуская слёзы по щекам. — И что бы я ни делал, я не могу сбросить вес до желанной отметки, я не могу соответствовать этим дурацким стандартам, не могу стать достаточно красивым... Сколько бы я не голодал, не рвался, не пил слабительных и рвотных, не занимался, не сидел на диетах, я всё равно.. Всё это едва уходит, и я снова срываюсь и наедаюсь до отвала, а потом снова бегу в туалет и вырываю всё, что я съел... Я устал слышать со спины, какой я полный... Я устал слышать, какой я нескладный... Я устал слышать, что я навсегда останусь один... Я.. Я хочу быть красивым, хочу нравиться хоть кому-то, хочу быть любимым хоть кем-то, хочу привлекать хоть кого-то, но... Но все взгляды направлены на тебя... — совсем неслышно и надрывно шепчет блондин, закрывая глаза. Накахара никогда так резко не менялся в лице. Он едва ли не со злостью встряхивает мальчишку, обращая растерянный взгляд заплывших аметриновых глаз на себя. Некрасивый?! Ужасный?! Нельзя смотреть без жалости или отвращения?! Полный?! Нескладный?! Останется один?! Да откуда в этой дрянной голове столько отвратительных мыслей?! Кто ему это всё посмел наговорить, от них не останется и мокрого места! — Да... Да что ты, Чёрт тебя дери, несёшь, глупый ребёнок?! — Накаджима непонимающе поднимает брови, всхлипывая, тушуясь под этим горящим праведной яростью взглядом. — Я, в отличие от некоторых, отлично вижу тебя, и ты прекрасен! В тебе неотразимо абсолютно всё, от твоих необыкновенных глаз до аппетитных бёдер, да... Да ты сам себя не видишь! — Ацуши чувствует, как краска заливает щёки, но он перестаёт плакать, затихая, боясь издать хоть звук. — Я идеальный для тебя, но какого Чёрта ты принижаешь свою привлекательность?! Да я готов был твои идеальные ножки исцеловать на первой же встрече, Боже, как ты красиво поставил их, как изящно твои аккуратные ручки легли на округлые колени, как легко покачивалась твоя стопа, как же прелестно она смотрелась в тех туфлях!.. — Чуя понимает, что болтает уже слишком много, но в нём кипит слишком много злости, чтобы молчать. — Ты видел свои губы?! Ох, эти чудесные блестящие от бальзама губки, с которых так и хочется сорвать их первый поцелуй! — Накаджима краснеет ещё сильнее, позволяя переплести пальцы со своими. И он чувствует, что начинает дрожать. Дрожать от смущения и неверия в эти громкие слова, отскакивающие от плитки вокруг. — Ты.. Ты, дрянной мальчишка, ты, Чёрт тебя дери, видел свою фигуру?! Да, Чёрт, она... Ей вообще законно существовать?! Как ты смеешь так сексуально вилять своим шикарным задом перед моим носом, как ты вообще смеешь так безнаказанно возбуждать меня своими плавными изгибами?! — аметриновые глаза широко распахиваются, а самому их обладателю становится душно. Что... Что этот омега такое говорит? — Кто тебе сказал, что ты полный?! Кто тебе сказал, что ты нескладный?! Кто тебе сказал, что ты некрасивый?! Кто посмел тебя довести до булимии, прекрати молчать, говори, сейчас же! — его снова встряхивают, и младший готов едва не в обморок упасть от всей этой гневной откровенной тирады. Почему его сердце сейчас готово выпрыгнуть из груди, почему его лицо так пылает, почему ему так хорошо, пусть и смущение сдавливает грудную клетку? Почему он готов плакать, но уже от счастья и радости? Почему ему так приятно слышать это? Они оба омеги, но....

Почему они так невыносимо сильно нравятся друг другу?

— Н-накахара-сан, — Ацуши чуть ли не боязливо обнимает Исполнителя за шею, приближаясь ближе. — Я... Я с-сам довёл себя до булимии... Мне больше нечего с-сказать.. Мне так жаль, простите.. — красное лицо берут в чашу ладоней, а пунцовой щеки легко касаются чужие губы. — Н-накахара-сан?... — Глупый ты ребёнок, Ацуши, — Чуя спокойно обнимает блондина, прижимая его платиновую голову к своей груди. — Красота субъективна. Даже если у тебя нет всего того, что считает красивым это тупое общество, то у тебя есть что-то гораздо красивее, я вижу это. Тебе не обязательно быть моделью с обложки Vogue, Cosmopolitan, Glamour и тому подобного, чтобы быть по-настоящему красивым. Ты не представляешь, сколько там фильтров, фотошопа и визуальных эффектов, в жизни все эти модели такие же люди, как и ты, и у них тоже есть свои изъяны, но они любят себя и с ними. Если ты не видишь в себе ничего красивого, это не значит, что этого нет, Ацуши. Но я вижу.. Мне так жаль, что ты не видишь себя моими глазами, — мафиози чуть отстраняется, проходясь восхищённым взглядом по омеге перед собой, чуть оглаживая его щёку, оставляя там руку, а голос опускается до сокровенного, интимного шёпота. — Потому что в моих глазах ты самое прекрасное создание, какое я только видел, Ацу-чан. Твои глаза нельзя сравнить ни с какими другими, у них такой непередаваемый оттенок, которого нет ни у кого другого, и я бы отдал всё, чтобы они смотрели только на меня. Да, твои черты лица не такие уж и мягкие, но разве это плохо? Эта чёткость линий и эти точёные формы просто чудесны, хотелось бы мне гладить твоё лицо часами напролёт, чувствуя гладкость кожи и даря всю свою нежность, какая у меня только есть. А твоя фигура? Я ведь не шутил, Ацуши, она просто прекрасна, я не могу отвести от тебя взгляда, когда ты идёшь, у тебя нет большого пространства между бёдрами, и они трутся при ходьбе друг о друга, но это так очаровательно выглядит. А твоя походка? Ацу-чан, твоя осторожная кошачья походка по одной линии, что не сбивается при любых обстоятельствах, сводит меня с ума. Ацуши, ты даже не представляешь, как же я хочу, чтобы всё это, весь ты от корней твоих платиновых волос до кончиков пальцев на твоих ножках принадлежало мне, как же я хочу, чтобы ты увидел свою красоту и признал её. И... Если ты не любишь себя... — Накахара тяжело вздыхает, мягко поднимая чужой острый подбородок, аккуратно заглядывая в глаза напротив. — Пока это не случится, тебя буду любить я, — Накаджима ярко вспыхивает с новой силой, со страхом смотря в нежные глаза напротив. — Ты ведь позволишь мне? — Н-но... В-вы... В-вы намного старше, к-к тому же вы тоже омега... — Ацуши испуганно сжимает чужую жилетку в руках, готовый вырвать от переполняющего его волнения. Но ему всё равно нечем... — В-вы достойны куда большего и л-лучшего, ч-чем я... — Не ты ли сейчас говорил, что я идеален для тебя с головы до ног? — абсолютно спокойно спрашивает Исполнитель, ласково оглаживая чужую спину. И он получает дрожащий кивок и неуверенный взгляд. — Но ты ведь не знал, что мне нравятся другие омеги, а не альфы? И ты не знал, что я влюблён в тебя по уши? — дрожащее отрицательное мотание головой служит ему ответом, но рыжий мягко улыбается, наклоняясь чуть ниже, опуская голос до бархатного шёпота. — И неужели ты больше совсем не считаешь меня своим идеальным омегой? Неужели моя гомосексуальность так сильно отталкивает тебя? Накаджима поджимает мелко дрожащие губы, прикрывая глаза. Нет, это неправда, он всё равно считает Чую самым прекрасным на всём белом свете, его мнение уже больше ничего не сможет изменить, он в этом уверен. Ещё с самой первой встречи он не может выкинуть его из своей головы, думает о нём днями и ночами, не может оторвать взгляда даже при мимолётных пересечениях, хочет стать всегда чуть ближе, чем позволено, желает потрогать гораздо больше, чем ему можно, сходит с ума только от одной мысли, что у того кто-то может быть и на него уж точно никогда не посмотрят так, как хочется ему. И его мнение никак не могло испортиться лишь от того факта, что Накахара совсем не заинтересован в альфах, а питает влечение к своему же полу. Даже наоборот... Он лишь ещё сильнее чувствует притяжение к этому человеку, пусть они и совсем мало знакомы, он ведь так хотел, чтобы на него смотрели именно так, чтобы ему говорили именно эти вещи, и его маленькая мечта сейчас может исполниться, если он всего лишь скажет правильные слова...

— Нет.

Накаджима неуверенно поднимает глаза на тонко улыбающегося мафиози, неловко хватаясь за его плечи пальцами. Чуть кусает нижнюю губу, прижимаясь ещё немного ближе, позволяя расслабиться и кинуть влюблённый, полный искреннего обожания и благоговения взгляд, никак его не скрывая за ресницами или неровной чёлкой. Ему так стыдно даже от этого, и щёки заливает краска, но он всё равно продолжает смотреть именно так в эти сказочные голубые глаза, желая хоть как-то донести, что эти чувства испытывает не один только старший, что не он тут один с ума сходит от этих самых чувств, и он понимает его в полной мере. И это видят.

— Ты позволишь мне любить тебя? Ты позволишь мне помочь тебе, Ацуши? Ты позволишь мне быть рядом?

Чуя аккуратно обнимает легко дрожащее тело, скользя взглядом по милому смущённому личику. Это самое личико, самое милое и чудесное во всём мире, снилось ему с самой первой встречи, и это личико влекло слишком сильно. Что за этими пышными ресницами? Что за этими волшебными глазами? Что за этими неловкими улыбками? Он знает самую малость, но уже это заставляет его сердце сжиматься от боли. Сколько же всего переживает этот несчастный ребёнок...

— Да.

Накахара ласково улыбается, прижимая это потерявшееся в ненависти к себе же создание. Как же давно он хотел обнять Ацуши... Прижать к себе, сказать, как он прекрасен, как он притягивает Чую к себе магнитом, как Накахара плакал от бессилия в подушку, не веря, что он снова влюбился в недосягаемый для себя идеал, как он хочет быть с ним... Как он хочет защитить его от всего мира, лишь бы в этих глазах плескалась одна лишь эта неловкая радость и счастье. Он ведь даже подумать не смел, что этот чудесный зажатый мальчишка скрывает в себе столько боли и ненависти к самому же себе. Исполнитель не может смотреть на эти слёзы, не может смотреть в эти убитые непонятной печалью глаза, не может смотреть на то, как этот ребёнок уничтожает себя изнутри лишь из-за каких-то глупых стандартов, которые придумало общество, чтобы загнать омег в угол и заставить их стремиться к одному нелепому идеалу, которого не существует. Сейчас его ненависть к этому чёртовому обществу подскочила ещё сильнее, чем раньше. Тысячи омег загоняют себя в рамки, чтобы выглядеть подобающе, следовать предписаниям, жертвуя собственным комфортом, желая достичь несуществующего идеала. Неужели в этом отвратительном мире обязательно нужно быть моделью с обложки глянцевого журнала, уметь абсолютно всё, что только можно и нельзя, достичь небывалых высот, быть оптимистичной и вечно жизнерадостной куклой, да ещё и быть здоровым по всем фронтам, удачно выйти замуж и родить ребёнка, чтобы тебя, наконец, признали, и ты мог спокойно выходить как минимум на улицу, не боясь услышать хоть один похабный комментарий в свою спину? Чуя всегда считал это отвратительным, никогда не следовал этой чепухе и просто любил себя таким, какой он есть, понимая, что ему не приходится стараться быть более или менее красивым, когда такие омеги, как Ацуши, готовы душу самому Дьяволу продать, лишь бы подогнать себя под эти идиотские стандарты. Ему было так жаль, что он загнал этого мальчика в угол своими пропорциями, своими чертами, своей внешностью, но ведь Накаджима Ацуши был прекрасен и так. Даже с этими впалыми от бесконечных диет глазами и начинающими пропадать щеками. Даже с этим красным от слёз и слегка опухшим от истерики лицом. Даже с этими потрескавшимися, искусанными в кровь губами. Он был прекрасен везде, несмотря ни на что, он был произведением искусства с живым сердцем, и с этим совершенно бесполезно спорить, ведь это чистая правда. Никакое общество не сможет заставить его поверить, что такое нормально. Никакое общество никогда не сможет заставить его сменить свои взгляды на свой же пол. Ему было всегда откровенно плевать, что общество думает о нетрадиционных сексуальные ориентациях, пусть он и предпочитал это скрывать, чтобы не нарваться на сильные неприятности. Но это не изменяло того факта, что он был без ума от других омег. Мягких, жёстких, худых, пухлых, с множественные изъянами и без них, стеснительных недотрог и максимально открытых и так далее и тому подобное — этот список можно продолжать вечно. И ему абсолютно безразлично, что подумает о нём это дурацкое общество, когда он всего лишь хочет любить. Любить этого прелестного зажатого юношу, дать ему всю свою ласку, заботу и нежность, что у него только есть, лишь бы он больше никогда не плакал и не убивался из-за подобного. Чуя позаботится о нём. Он обязательно сделает всё, что только может быть в его силах, чтобы это юное прекрасное создание было счастливо.

— Давай пойдём отсюда ко мне, и ты, наконец, хотя бы немного поешь?

— Давай.