Self-destruction

— Джинко, исчезни.

Его легко отталкивают куда-то в сторону, но он не может удержать равновесия из-за невыносимой тяжести и слабости во всём теле и падает на грязную, влажную землю на каком-то крутом берегу. Детектив отчётливо ощущает, как острый камень порезал голень, и рана быстро затягивается с помощью регенерации, но даже смотреть не желает, во что превратилась его одежда, и как он сейчас выглядит. Он в полной мере осознаёт, что все эти вещи уже ничего не спасёт и их придётся выбросить, как бы ни было жалко потраченных денег. И Ацуши даже не хочет, да и не может, поднять голову, чтобы посмотреть, куда теперь собрался идти его чёртов напарник, благополучно бросивший его на произвол Госпожи Судьбы в одиночестве в который раз. Омега отсюда прекрасно слышит его тяжёлые шаги в сторону моста, откуда они и упали, до уха доносится, как брюнет ступает по рыхлой земле, поднимаясь наверх, а в его туфлях хлюпает вода из реки, из которой они только что выплыли. Чуткий тигриный слух улавливает тихий сердитый рык и крайне недовольное бормотание «На что мне сдался такой непутёвый напарник?» Это неприятно полощет по гордости, и Накаджима пытается встать, но слабая нога соскальзывает вниз, и он кубарем катится обратно в реку.

Холодная вода обжигает лёгкие, и у него нет абсолютно никакого желания выбраться обратно на берег.

Уставшие глаза бессильно закрываются. Его ведь попросили исчезнуть? Ему ведь совсем не трудно... Ему отнюдь не трудно исчезнуть прямо сейчас и не всплыть, у него не двигаются ни руки, ни ноги, он слишком устал, чтобы пытаться выбраться назад на берег. Но он всё же приоткрывает глаза, чувствуя, как что-то острое оплетает его талию и дёргает наверх, выкидывая на сушу. Ленты Расёмона оставили горящее от боли кольцо, что быстро пропадает, и детектив снова дышит свежим вечерним воздухом, выплёвывая воду, которой он ещё недавно захлёбывался. Хватает живительный кислород смертельно бледными губами, едва не давится им, и до него как сквозь толстый слой ваты доносятся гневные крики чьей-то ожесточённой ссоры откуда-то со стороны.

— Лучше бы ты умер, Джинко!

И Накаджима прокручивает эту громко выкрикнутую в порыве гнева фразу в голове тысячу раз, пока Чуя везёт его к себе домой, обеспокоенно спрашивая, купить ли ему горячий чай по дороге или нет, хочет ли он принять горячую ванну по приезде, холодно ли ему или он уже согрелся, и у младшего от такой заботы сердце сдавливает болезненная нежность. Он не заслуживает такого отношения, он ничего ради этого не сделал. Но рыжий получает лишь слабую ласковую улыбку в ответ и мягкий отказ и ему совсем тихо говорят, что он всего лишь хочет в тёплую кровать и ему больше ничего не надо, кроме, разве что, Накахары рядом. А на душе, на самом деле, кошки скребут, и он тихо пускает слёзы в тёплый плед, в который его укутал Исполнитель, как только довёл до машины, забрав куда подальше от той реки, гневно крича что-то Осаму про то, что в следующий раз он от Агентства камня на камне не оставит, если он не научит Акутагаву правильно вести себя с напарником и нормально относиться к нему. И блондин понимает, что... Лучше бы он, действительно, умер. И не было бы от него столько проблем, и он бы не испортил такой хороший плед, и не трепал бы столько нервов Накахаре, и не заставлял бы его столько волноваться из-за таких глупостей. Всего лишь чуть не утонул, вот великая трагедия... Даже если бы он и утонул, что бы было? Абсолютно ничего страшного. Его фигура не так важна, как фигура того же Дазай-сана, без которого Агентству точно будет уже не так легко существовать, Акутагавы, без которого жизнь его младшей сестры была бы похожа на Ад наяву, а уж тем более Накахары, который занимает далеко не последнее место в Мафии. Даже в сравнении с этими тремя он совсем ничего не значит. Его способность не такая уж и важная, он не умеет совершенно ничего из ряда вон выходящего, у него нет особых талантов, чтобы иметь в этой жизни хоть какую-то главную роль. Если бы его не стало... Ничего бы не изменилось. В квартире старшего тихо, но даже эта тишина дышит уютом и теплом. Только Ацуши их не может почувствовать в полной мере. Сейчас он чувствует лишь холод речной воды и внутреннюю пустоту от брошенной Акутагавой фразы. Он не видит, как горячие руки тянутся к одежде, но, как только чужие пальцы касаются мокрой рубашки, он отскакивает, как ошпаренный, мотая головой так, что сам начинает беспокоиться, что она может отвалиться. — Всё в порядке?.. — неловко задаётся вопросом Чуя, глупо моргая, кидая озадаченный взгляд на парнишку перед собой, что медленно пятится назад. Ацуши упирается в тумбу в ванной и немного испуганно прижимает к груди сжатые в кулачки ледяные руки, прикрывая непонятно что. В голове оглушительно, как удар в гонг, пронеслась мысль «Нет, нельзя». Он не может. Он не может позволить увидеть себя без одежды. — Ацуши, у тебя всё хорошо?.. Ацу-чан?.. Сердце отчего-то болезненно сжимается, как только он видит этот живой испуг в этих неописуемых глазах. У того что-то случилось? Но Накахара закусывает щёку изнутри, понимая, как же глупо сейчас звучали его вопросы. Как у этого ребёнка всё может быть хорошо, если он каких-то сорок минут назад захлёбывался ледяной водой в реке и еле смог подняться к машине, даже с его помощью? Может быть, Ацуши сейчас и выглядит спокойным, но... Что у него может быть хорошо, если ему пожелал смерти его собственный напарник, которому он, по логике вещей, после всего этого ещё должен доверять свою собственную спину? И Накахара уже дал Акутагаве в челюсть за такие фокусы, но... Сейчас ему стало так неудобно за такие вопросы и интонацию. Будто бы у этого мальчишки сейчас всё должно быть в порядке, нет, намного лучше, чем просто в порядке, когда он не может после такого доверять напарнику, когда тот едва согласился, с боем, вытащить его из реки. И Чуе становится так стыдно... Накаджиме сейчас тяжело, он прекрасно видит это, ему очень тяжело, ему необходимо многое обдумать и принять, а тут ещё он со своими глупыми вопросами. Но Исполнитель так волнуется за этого юношу, что у него сердце остановится, если с ним что-то случится. И он постарается сделать всё возможное, лишь бы помочь блондину справиться со всем этим, преодолеть все эти сложности и твёрдо встать на ноги. Но сейчас тому просто нужно принять горячую ванну, смыть с себя весь этот день и расслабиться. И Накахара надеется, что у него всё же получится это сделать, и он медленно подходит ближе, стараясь улыбнуться настолько тепло, насколько это вообще возможно, когда у него от волнения сердце бешено стучится о грудную клетку, и он с трудом может нормально дышать, теряясь в своих треволнениях. Ласковые руки в перчатках скользят вверх по его, безнадёжно мокрым и морозным, а в голубых глазах напротив столько искреннего беспокойства, что Ацуши готов заплакать сию же минуту. Что ему сказать? Что ему в который раз соврать этим прекрасным сапфировым глазам, горящим непониманием и идущим от чистого сердца желанием понять и помочь? Что ему опять придумать?

Накаджима Ацуши, тебе нечего сказать, у тебя все руки и тело в порезах, и ты всё также продолжаешь уничтожать себя, медленно и мучительно, день за днём.

Омега не может вспомнить, как именно это всё началось, как он дошёл до того, что стал самоистязать себя таким способом, но он прекрасно помнит, из-за чего, а если быть точными, из-за кого. Это единственное, что блондин помнит из того ужасного вечера, что он предпочёл бы забыть, после которого он очнулся с окровавленным лезвием в руке, абсолютно целиком и полностью перепачканный своей же кровью. Та так медленно вытекала из неглубоких ран, но это было так... необходимо и приятно. Тёплая кровь обволакивала бледную кожу, пусть и пачкала всё вокруг: его одежду, плитку ванной на полу и стене, запачкала даже лицо и волосы, когда он попробовал стереть безустанно текущие слёзы по лицу. Но зачем он исполосовал себе все руки? Зачем причинил самому себе, созданию, которое должно быть у него на первом месте и быть любимо везде и всегда самим собой, вред, такой огромный? Зачем он нанёс себе столько повреждений, пусть и вполне совместимых с жизнью? У этой причины есть имя и фамилия, своя неповторимая глубокая биография и собственный ворох проблем, о которых сам Ацуши никогда не узнает, есть собственный ужасный характер и манеры поведения, и его слова сами по себе всегда режут больнее ножа.

И эту причину зовут Акутагава Рюноскэ.

С самой первой их встречи омега только и слышит, что бесконечные упрёки и оскорбления, только и чувствует, как же он достал этого альфу одним только своим видом, нет фактом одного лишь своего бессмысленного существования. Его раздражённые взгляды и грубость всегда вызывает где-то совсем глубоко внутри сильную боль и страх за свою собственную жизнь, что через какую-то несчастную секунду его пришьют к стене Расёмоном, проткнув прямо в районе сердца, и последнее, что сможет увидеть его затухающее с ужасающей скоростью сознание: горящие искренней, с непередаваемо сильной ненавистью глаза и хищный оскал, очертивший бледное лицо брюнета. Это снилось в кошмарах, но даже подобный сюжет — цветочки. Ацуши боялся своего собственного напарника, как огня, но он слишком хорошо скрывал это за ответной ненавистью, чтобы спрятать этот ужас, и его не видела хоть одна живая душа. Страх окутывал всё его существо, стоило Рюноскэ только мелькнуть в поле его видения, и юный детектив больше не мог найти себе места, тревога билась в больном от паранойи сознании, путала мысли, и Накаджима начинал задыхаться в своей панике. И блондин достаточно осознавал, что ему было нечего бояться, ведь от мафиози бы в случае его смерти не останется ни единого живого места — и вряд ли бы что-то осталось, гравитация бы размазала его по стенке, не оставив ничего — но он не мог ничего поделать со своим восприятием этого человека. Акутагава мог сделать слишком многое, если бы просто захотел, и среди этого нет совершенно ничего хорошего. И легче от таких мыслей совсем не становилось. Тигр пытался идти на контакт, он искренне желал изменить текущее положение подобных дел, но никто не желал идти ему навстречу, никому это было попросту не нужно. Работать с омегой было для тёмного эспера по определению оскорбительно, и он не видел в Ацуши ни стоящего соперника, ни стоящего человека, которому он сам может доверить свою спину. Акутагава Рюноскэ ставил своего напарника просто ни во что, и совершенно никого не волновало ни состояние повелителя Расёмона, ни состояние несчастного Накаджимы Ацуши, что от кошмаров дрожал даже днём, даже когда мафиози не было рядом. И сам Ацуши понимал стресс Рюноскэ, ведь это попросту унизительно: позволять омеге защищать свою спину на заданиях, позволять временами командовать или даже помогать в зависимости от ситуаций, и в свою очередь делать то же самое. Он был в состоянии защитить себя и сам, ему не требовалась ничья помощь. Тем более от этого мальчишки, который и способностью толком управлять не умеет. Но сам Акутагава даже не пытался понять, насколько тяжело этому «совершенно бесполезному омеге, которому делать нечего в такой организации, как Вооружённое Детективное Агентство». Он не желал даже представлять, как ему трудно тянуть такой груз ответственности почти что за весь город, как ему сложно соответствовать Рюноскэ на заданиях и «простых» тренировках, после которых у него не двигалось ничего, и он был готов остаться спать на полигоне, потому что он не мог заставить себя подняться с пыльного поля и вернуться домой. Вернуться, чтобы снова ненавидеть себя и проигрывать в голове каждую секунду слова напарника, из-за которых хотелось заснуть и не проснуться или не спать вовсе, чтобы измотать себя окончательно. Ацуши всего лишь хотел соответствовать брюнету хоть самую малость, хотел доказать хотя бы ему, что он имеет право прикрывать его спину на миссиях, что он в состоянии выдержать всё это дерьмо, через которое он проходит изо дня в день, которому нет ни начала, ни конца, что он сможет научиться управлять своей способностью на все 200%, что его старания не для жалкой похвалы Дазая, а ради принятия своим напарником со стороны самого Рюноскэ. И он был готов душевно умирать на этом чёртовом полигоне столько, сколько нужно, лишь бы брюнет стал к нему хотя бы немного лояльнее, увидев это стремление и искреннее желание значить хоть что-то. Но у него слишком быстро не осталось никаких сил, и Накаджима честно не понимал, откуда у него есть хотя бы их капля, чтобы банально встать с кровати.

— Ты просто жалок, Джинко, признай это, наконец.

Истерика после тяжёлого рабочего дня и изматывающей тренировки была неизбежна, но парнишка держался, как только мог, сдерживая уже подкатывающие к горлу слёзы в тугом комке. И блондин с трудом заставил себя поднять взгляд на... абсолютно измотанного Акутагаву, который еле стоял на ногах, зажимая рукой резаную рану на плече, что оставили когти Тигра. И Накаджима не мог поверить своим собственным глазам. Этот сумасшедший едва стоял на ногах, он истекал кровью после особенно ожесточённой тренировки, его глаза смотрели куда-то сквозь, и он был готов упасть без сил, но.... Он так отчаянно продолжал сыпать оскорбления, будто и не он выглядит на этом полигоне хуже побитой собаки, не он опасно кренится на бок, грозясь упасть на грязную землю, не он еле ворочает языком, сдерживая болезненные шиканья от боли от полученных ранений. И это было поразительно. Ацуши сидел на холодной голой почве, едва не пуская слёзы от усталости и порции очередных унижений, и он был готов потерять сознание прямо здесь, но на нём не было ни единого ранения. И он всё равно не мог стоять на ногах, не мог ни говорить, ни даже двигать глазами, настолько он вымотался, а... Рюноскэ, несмотря ни на что, не мог позволить себе упасть, он продолжал так отверженно сыпать на него несчётное количество ругательств... Накаджима прекрасно понимал, что этот альфа всего лишь хочет самоутвердиться за его счёт, хочет доказать ему, что тот действительно ничего не стоит, но прямо в этот момент в его платиновой голове выстрелила, как пуля из пистолета, мысль, от которой он не отделается больше никогда в своей жизни. «Я, действительно, просто ничтожество, которое никогда не сможет стоять рядом с ним. Я никогда не смогу соответствовать его силе характера, я слишком жалок и слаб для того, чтобы быть его напарником». У него не было шансов с самого начала быть наравне с человеком, который пережил Ад наяву, но не потерял себя, продолжая отверженно идти вперёд, по праву заслуживая своё место под солнцем. И он понял, как же мало он старался, как же недостаточно сил бросил на их тренировках, как же ничтожны его вклады на совместных заданиях. И до самого дома внутренний голос не давал ему никакого покоя, раздирая душу изнутри, заставляя страдать от этой невыносимой боли. «Пока он постоянно и безостановочно истекает кровью от твоих же рук, испытывая бесконечную боль, твоя регенерация залечивает каждую микроскопическую царапину, и ты никогда не сможешь понять, насколько ему тяжело, когда его задевает пуля или его всё же достаёт какой-нибудь особенно отчаянный враг с ножом». «Ты никогда не сможешь представить, как ему сложно успевать за тобой, когда тебе даже стараться не надо, чтобы быстро бежать за целью, в то время как он использует только свои собственные физические способности и ничего больше».

«Ацуши, просто признай, что его старания никогда не встанут рядом с твоими, и ты даже не стараешься, в отличие от Акутагавы Рюноскэ».

И Накаджима совсем не помнил, как он открыл лезвия, когда он успел сесть на абсолютно ледяную плитку в ванной, перед его глазами не было ничего, кроме собственных размытых рук. Его трясла неконтролируемая истерика, в которой он потерял себя, и он не понимал, что он делал, пока лезвие буквально танцевало по его тонкой коже на запястьях, вырисовывая никому не понятные узоры. Весь мир был размыт, но ему совсем не хотелось чётко видеть, как на его коже расцветают горящие и пульсирующие изнутри порезы. Даже когда в нос ударил противный металлический привкус его собственной крови он не очнулся, продолжая вырезать всю свою боль и на второй руке. Юноша не видел перед собой ничего, он даже не чувствовал, как горячая кровь пачкает его чистую домашнюю одежду, в которую он только-только переоделся после душа. Только когда остриё выпало из болящей руки на кафель, Накаджима очнулся от этого звонкого звука упавшего в тишине металла. И он зарыдал в голос, лишь ещё сильнее утопая в своём приступе неконтролируемого отчаяния, впутывая кровавые пальцы в чистые волосы, судорожно сжимая, почти вырывая. Но он не мог поспорить с тем фактом, что ему понравилось само ощущение этой острой боли от порезов, что ему было приятно чувствовать, как холодный металл рассекает тонкую кожу, высвобождая его внутренние переживания наружу вместе с кровью. И теперь он почти что понимал Рюноскэ, который каждую тренировку страдает от его когтей, которыми он так безжалостно распарывает его кожу каждый раз. И так легко было забыться, как только маленькая картонная упаковка раскрывалась в умелых пальцах и в них оказывался небольшой стальной листик, отражающий яркий свет лампочки в светильнике. Ацуши не понимал до конца, что он именно делал, приходя после очередной тренировки, с чистыми руками, ведь регенерация залечила всё без разбора, когда он этого не хотел. Но он в полной мере понимал, что он совсем не ищет таким способом успокоения. Это был его собственный вид наказания. За всю ту боль, принесённую напарнику, он наказывал себя точно такой же болью, действуя с каждым разом всё смелее и смелее, разрезая всё глубже и глубже, не ограничиваясь одними лишь предплечьями. Его рёбра, бока и живот, его бёдра и руки — всё было усыпано порезами, разной степени глубины и длины, даже ширины, и скрывать это было столько же тяжело, сколько легко. Одежда скрывала всё, а после тренировок не оставалось ни единого пореза, с ним оставалась только боль. Душевная и эфемерная физическая, о которой помнила кожа. Шрамы не успевали появляться, но успевали появляться новые повреждения. Тигр не лечил те раны, что Ацуши нанёс своей собственной рукой. Он всего лишь думал, что так и должно быть, пусть и искренне не понимал зачем. Накаджима слышал краем уха редкие шепотки за спиной, что он всегда носит закрытую одежду, не позволяя открытую, но он не мог открыться. Иногда мог позволить себе лишь рубашки с рукавом три четверти, предварительно не трогая эту часть рук, но не больше. В остальном же всем всегда было плевать, что на нём, что открывает, а что закрывает, пусть и его временами спрашивали напрямую, почему он не ходит в онсен, когда приглашают. Но он не мог ответить, и приходилось врать. Безбожно лгать, а потом наказывать самого себя за эту откровенную наглую ложь. Он не мог нагло лгать этим искренним ласковым голубым глазам, что смотрели на него так мягко и тепло, но не мог позволить Чуе беспокоиться о нём ещё больше. Придумать отмазку для похода на горячие источники коллегам — раз плюнуть. Придумать отмазку для похода на пляж летом в абсолютную жару и просьбы одеться во что-то полегче своему возлюбленному — практически нереально. Но у Накаджимы получалось. Со скрипом, просто ужасно, но ему удавалось уверить Накахару в своей очередной наглой лжи. Из раза в раз, и потом он рыдал, понимая, насколько он жалок. Насколько он ужасен, раз врёт в глаза тому, кто его так отчаянно любит. Кто так заботливо приносит ему его любимый карамельный латте с взбитыми сливками утром на работу, кто так трепетно обнимает его, будто боясь разбить, когда Ацуши тянет к нему свои слабые руки, постоянно дрожащие, кто так ласково целует его в щёку украдкой, когда на совместных заданиях их никто не видит, вводя в яркую краску, кто не торопит события и уважает его желания, не навязывая абсолютно ничего, действуя всегда мягко и осторожно.

Но сейчас ему бежать было некуда, и никакие отмазки его не спасут.

Чуя растерянно бегал по испуганному миловидному лицу взглядом, и он совершенно не понимал, почему от него так быстро отскочили, будто он хотел сделать что-то непоправимо ужасное. Но старший искренне хотел понять, медленно ступая к этому перепуганному ребёнку, который в последнее время в руках удержать ничего не мог и был бледнее мертвеца. — Ацуши, у тебя всё в порядке?.. — Исполнитель аккуратно берёт чужие ледяные руки в свои горячие, аккуратно сжимая, надеясь хоть как-то согреть. Но чужая мелкая дрожь губ и текущие слёзы по бледным щекам вводят в ещё бóльшую растерянность. — Ацу-чан... Тебе плохо?.. Ацу-чан, не молчи, прошу, скажи мне хоть что-нибудь... Умоляю... — Я... — Накаджима рад бы соврать снова, что у него всё хорошо, и это просто усталость, но он больше не может врать. Он устал от этого вранья. Но он не может сказать правду. Он не хочет видеть в этих глазах разочарование в себе, он не хочет, чтобы этот омега ненавидел его. — Я не могу... — Не можешь что? — Накахара пытается взять себя в руки, чтобы не начать раздражаться и кричать, но он чувствует, что это не тот самый момент, когда им могут помочь крики и злость. И он бережно прижимает чужие дрожащие руки к своей груди, в которой сердце заходится в волнении, грозясь пробить рёбра и выскочить из своей клетки. — Я не могу.... Я не могу снять одежду перед тобой... — совсем тихо шепчет младший, закрывая глаза и опуская голову, боясь смотреть на Чую, боясь увидеть в его глазах то, чего он так боится. — Прости... Пожалуйста, прости... Лазурные глаза в беспокойстве бегают по средствам для ухода на тумбе, по ящикам, зеркалу, всё же возвращаясь к юноше перед ним. И рыжий отходит немного назад, стягивая с себя шляпу, откладывая в сторону. Расстёгивает чокер, по привычке проходясь кончиками пальцев по небольшому шраму аккурат рядом с сонной артерией, и кладёт в коробочку, заставляя Накаджиму открыть глаза от резкого хлопка закрывшейся крышки футляра и обратить всё внимание на себя. С плеч стягивается короткий пиджак, а тонкие пальцы в перчатках ловко расстёгивают жилетку пуговицу за пуговицей. И Ацуши вздрагивает, слыша громкое шуршание падающей на пол одежды в тишине ванной комнаты, разбавляемой только его всхлипами и тихими рыданиями. Он понимает, что делает Накахара, но он не может понять, почему тот сейчас раздевается перед ним, складывая перчатки к шляпе и принимаясь за портупею. Лицо того сосредоточено и абсолютно спокойно, пусть он и изредка кидает обеспокоенные взгляды голубых глаз из-под ресниц. — Ч-что ты делаешь? — смущённый голос всё же нарушает их молчание, и Чуя легко вздрагивает от неожиданности, откладывая портупею. Он с лёгкой улыбкой отмечает, что Ацуши перестал плакать и сейчас лишь шмыгает носом, вытирая слёзы и краснея от стыда. Ему было неудобно видеть, что Чуя обнажается один, но ещё неудобнее для него было снять одежду с себя, и он совсем не понимал, что он чувствует сейчас, наблюдая расстёгивающего рубашку рыжего мафиози перед собой. — Раздеваюсь. Хочу принять с тобой ванну, нет желания лезть в душ: у меня ноги болят. Я смущаю тебя? — Накахара осознавал в полной мере, что его вопрос — попросту издевательство, но он им не был. Он лишь хотел показать, что нет ничего страшного в том, чтобы раздеться друг перед другом, они оба омеги, пусть и в отношениях друг с другом, но в этом нет ничего постыдного. — Ты будешь купаться в одежде? — Я… — юноша чувствовал, как его лицо заливает краска, и с трудом сдерживал себя, чтобы не отвернуться от чужой обнажённой груди, отмечая редкие шрамы на чужой нежной коже. — Я н-не могу раздеться не потому, что смущаюсь тебя… А по другой причине… — Тогда… Почему? — Чуя перестаёт окончательно что-либо понимать, озадаченно хмуря аккуратно оформленные брови. — Почему ты не можешь раздеться, Ацу-чан? — Ты… Ты разозлишься, — боязливо выдыхает парнишка, поджимая губы. — Я не хочу, чтобы ты злился и стрессовал из-за меня, не хочу… Видеть в твоих чудесных глазах разочарование во мне… Не хочу чтобы ты ещё сильнее беспокоился за меня, — Накаджима неуверенно оглаживает чужую щёку, судорожно всхлипывая, и хочет убрать руку, но на неё кладут чужую, прижимая, и Ацуши неловко отводит взгляд, продолжая гладить большим пальцем мягкую кожу. — Ацуши… Я не буду злиться на тебя, я не хочу причинять тебе боль своими отрицательными эмоциями, я люблю тебя. И я не разочаруюсь в тебе, если ты всего лишь снимешь с себя одежду, правда, я знаю, что ты прекрасен везде, даже под одеждой, — Чуя ободряюще улыбается, ластясь к слабой тонкой ручке младшего омеги. — И я всегда буду беспокоиться за тебя, даже если ты всего лишь порежешь палец, — Накаджима неловко усмехается в ответ на чужую мягкую улыбку и тяжело выдыхает, кивая. — Пообещай... Что ты не будешь злиться и не будешь громко кричать на меня, — Чуя немного нахмурился, настораживаясь, но лишь тяжело выдохнул, кивая, и мягко поцеловал парнишку в щёку, отпуская его руку. — Обещаю, что я не буду злиться и громко кричать на тебя, — терпеливо повторил рыжий, немного отходя назад и давая больше пространства. Ему совсем не нравились подобные фокусы со стороны Ацуши, но он был готов вытерпеть любые выкрутасы с его стороны, лишь бы у того всё было в порядке, и он не испытывал из-за него ещё бóльший стресс, чем уже испытывает из-за сегодняшнего. Ацуши чуть не утонул, и Чуя думал, что у него сердце остановится, пока он кричал на Акутагаву благим матом, не увидев ни за ним, ни рядом, ни на берегу блондина. Он был готов размазать этого горделивого умника на месте, если бы его не оттянул за шиворот Дазай, и только благодаря его стараниям Накаджима сейчас дышал рядом с ним, смотрел на него своими виноватыми прекрасными глазами и пуговицу за пуговицей расстёгивал свою грязную и всё ещё мокрую белую рубашку, порванную во многих местах. И Накахара был готов рыдать там от счастья, расцеловать эти мертвенно бледные губы прямо на берегу той реки, но чужой комфорт был важнее его эгоистичных желаний. Но как же он был рад сжимать в своих руках этого омегу, живого, пусть и очень холодного, продрогшего до самого мозга костей. Но сейчас, едва дыша от подкатывающих к горлу слёз, Чуя мог только зажимать рукой рот, сдерживая слишком громкие реакции. Боже... он ведь так сильно его сжимал, он так грубо усадил его на задние сидения машины, он так беспардонно кутал этого ребёнка в плед, но... Он даже представить не мог, что каждое его действие будет приносить Ацуши боль. Он так боялся её принести, но в итоге... Он приносил её постоянно. И тонкие руки начинают мелко дрожать, а на глазах наворачиваются горячие слёзы. Как он мог такое упустить? Почему он не смог помочь Накаджиме раньше, почему он не мог остановить его от такого? Как он мог допустить, чтобы Ацуши сам делал себе так больно, но он явно испытывал гораздо более сильную боль, когда... Делал всё это, когда лезвие, наверняка не только бритвы, плясало по его тонкой коже и оставляло все эти красные следы. Почему он не смог помочь Ацуши справиться с этим раньше? Накаджима с невыносимым сожалением смотрит на омегу перед собой, и он не может выдержать его слёз, подходя ближе, как можно мягче обнимая. Накахара с готовностью осторожно прижимается к нему, обнимая в ответ, боясь сделать хотя бы немного больно. Однако он немного отстраняется, бережно берёт чужие слабые руки в свои, крайне любяще трогает губами изрезанные запястья, поднимаясь к плечам. И Накаджима снова плачет. Плачет, понимая, насколько Чуя любит его, и он чувствует чужое чувство вины собственной кожей. — Мне так жаль, Ацуши... — виновато шепчет Исполнитель, осыпая невесомыми поцелуями лицо юноши в своих руках, сцеловывает слёзы, пуская те и по своим щекам. Опускается постепенно ниже и ниже по шее и грудине, рёбрам, целует настрадавшиеся бёдра, вгоняя парнишку в краску. — Прости, Ацу-чан, мне так жаль... — Чуя обнимает чужой пояс и как можно трепетнее жмётся щекой к холодному животу детектива, коротко всхлипывая. Ему так жаль. Ему так жаль, что он ничем не смог помочь Ацуши, не смог быть рядом, когда был так нужен, не смог предотвратить всё это, и теперь Накаджима испытывает из-за него ещё более сильную боль, чем раньше. Но сам Ацуши не понимает, почему Накахара извиняется, осыпая его порезы поцелуями, такими горячими и приятными, ведь извиняться тут должен именно он, а в итоге... Почему-то извиняется этот парень, что сидит перед ним сейчас на коленях, в одних только штанах да белье. И он опускается на один с Чуей уровень, беря его лицо в чашу ладоней, стирая его горячие слёзы. Но он плачет и сам, не в силах вытерпеть вид плачущего Накахары, смотрящего с такой невыносимой виной, будто именно он довёл Ацуши до такого, и именно он виноват во всех его бедах. — Ацуши... Почему? — голубые глаза смотрят так печально, что грудь сдавливает ещё сильнее. Пусть он перестанет плакать, Накаджима больше не выдержит ни единой его слезы. — Почему ты... сделал с собой это? — Я.... — юноша несколько растерянно бегает взглядом по чужому лицу, не выдерживая и всё же прижимаясь губами к чужой щеке, надеясь хоть как-то показать, что Чуя здесь не один, и его ни в чём не винят. — Я ведь абсолютно не стараюсь, когда что-то делаю... И, в сравнении с Акутагавой, я просто ничтожество, которое и рядом с ним не стоит и никогда не сможет стоять. Как бы я не старался соответствовать ему, этих стараний всё равно недостаточно. Я... всё равно делаю слишком мало, и я всё ещё слабый, ничего не значащий омега, которому не место в такой серьёзной организации.. Я просто жалок, у меня нет ни одного стоящего качества, чтобы Акутагава мог считать меня своим напарником и мог позволить прикрывать свою спину, я никогда не смогу быть таким же сильным, как он, ведь.... У меня есть эта дурацкая регенерация, в то время как у него нет ничего, и он вынужден вечно страдать.. Так почему он должен страдать в одиночку? Почему только он один должен чувствовать эту невыносимую физическую боль от моих когтей или полученных на задании ранений? Почему только он должен мучаться?... — блондин всхлипывает, упираясь лбом в чужое плечо, позволяя погладить себя по голове. — Когда я даже ни капли не стараюсь, используя возможности своей способности, он использует только свои физические данные.. И он добился этого своим усердным трудом, когда как мне даже трудиться не пришлось, чтобы получить способность, я с ней просто родился... Я.. Я просто жалок, только посмотри на меня: слабые руки, отсутствие базовых навыков рукопашного боя, я могу лишь уворачиваться, кружиться по всему полю вокруг, но едва ли могу тронуть противника, не в силах подобраться ближе... Я ничего не умею, из меня никакой стратег и дипломат, я бесполезен на миссиях, на переговорах, я бесполезен даже в собственном офисе... — Ацуши всё же поднимает голову, встречаясь с чужим болезненно-нужным взглядом сапфировых глаз, немного теряясь, утопая в их глубине. — И я.. я не знаю, как я дошёл до такого... Но... я достоин всей той боли, что я испытываю, я заслужил... Всё это... «Глупый, глупый ребёнок. Ты заслуживаешь всего самого наилучшего, когда-нибудь ты обязательно поймёшь это, я постараюсь сделать всё ради этого». Крайне осторожно ласковая ладонь стирает чужие слёзы, заставляет поднять взгляд, заправляя длинную прядку за ухо. Ацуши боится смотреть в эти глаза, но ему приходится. И он видит там лишь нежную грусть и отчаянно горящее желание помочь, от которых по обнажённому телу бегут мурашки, и лёгкий тремор касается рук. — Ацуши… Ну что ты такое говоришь, Ацу-чан? — такая мягкость и ярко выраженная теплота выбивает из колеи. И истерика прекращается так же быстро, как и началась под этим взглядом лазурных глаз, выражающих столько участия, что передать словами это попросту невозможно. — Кто тебе это всё наговорил? Сам Акутагава? Не слушай его, Ацу-чан, он придурок, который только и может, что самоутверждаться за чужой счёт. И это, правда, очень мило, что ты так восхваляешь его старания и труд, что ты понимаешь, насколько трудно ему, но… — рыжий поджимает губы, стараясь подобрать наиболее правильные слова, которыми он сможет переубедить Накаджиму, оглаживая его щёки руками. — Никогда, слышишь меня?, никогда не принижай своих собственных стараний и не сравнивай себя с другими. Ты прав, твой придурок-напарник в чём-то сильнее тебя, но, Ацуши, ты ведь тоже в чём-то хорош, почему ты забываешь про свои заслуги и ставишь их ни во что? — старший омега непонимающе смотрит в чужие глаза, читая в них тяжёлый мыслительный процесс. Его слышат. Его слушают. Его слова пытаются осознать. — Почему ты приписываешь всё только способности? Разве, это способность придумывает наиболее правильные решения с безумной скоростью? Разве, это способность придумывает наиболее быстрые пути для достижения цели? Разве, это способность так ловко управляется с кодовыми замками, просчитывая миллионы возможных комбинаций в считанные минуты, даже без специальных программ и компьютера? Ацуши, разве, это способность смогла преодолеть столько трудностей в одиночку? — Накаджима всё же поднимает глаза, медленно отрицательно качая головой, пытаясь принять все эти слова за правду. Это ведь чистая правда, и он вполне может верить Чуе, верно? Его же не обманывают в ответ, так ведь? — Ацу-чан, это твои заслуги. И ты стараешься не меньше всех остальных, пойми, — Ацуши пытается кивнуть, но горячие губы касаются щеки, и он не может шелохнуться, нежно краснея. — Ты не жалок, ты чудесный омега, который прикладывает все возможные усилия. Но, Ацу-чан, это ведь значит, что ты делаешь всё, что ты только можешь, не нанося вреда своему физическому и психическому здоровью, а не делаешь всё без учёта своих собственных ограничений. И.. Пожалуйста… Умоляю, не нужно страдать, потому что ты не хочешь, чтобы Акутагава страдал в одиночку. Не нужно.. Всего этого. Ты не заслуживаешь всей этой боли, не заслуживаешь всего того, что тебе постоянно наговаривает этот альфа. Никто не заслуживает боли, малыш, особенно ты. Накахара позволяет себе наглость потянуться к чужим губам своими, прикрывая глаза, но Накаджима и не смеет отказать тому в поцелуе. В своём первом поцелуе, которого был достоин только этот омега. Юноша честно пытается неумело отвечать, но не понимает принципа, немного нервно сжимая чужие бёдра в своих ладонях, взволнованно выдыхая. Миниатюрная тонкая ладонь гладит спину, стараясь расслабить, и Ацуши всё же перестаёт нервничать, обнимая старшего за шею. Приятно. Целовать Чую было так приятно, его губы отдавали такой чудесной кислинкой, пусть и щёки заливал стыд, но парнишка отчаянно продолжал отвечать, не в силах больше оторваться. А Исполнитель хотел лишь сказать, что всё, чего заслуживает Накаджима — это ласка, нежность и любовь, тепло и мягкость, трепет и аккуратность, но никак не то, что он испытывает. И Накаджима пытается поверить. Ему больше некому и нечему верить, кроме как Накахаре Чуе, и его прелестным алым губам, которые теперь хочется целовать вечно.

— Ацу-чан, давай всё же примем эту горячую ванну и обработаем все твои раны? — Давай.