Self-destruction

— Ацуши... Солнце, ответь, не молчи, умоляю, я отдам всё, только скажи хоть что-нибудь, прошу!..

Горячие горькие слёзы капают градом на холодную руку в его собственных, тёплых, живых. Умиротворённое, практически безразличное, бледное лицо выглядело таким прекрасным, таким эфемерным, будто всё это один неприятный сон. И ему стоит только ущипнуть себя, и он проснётся, а его самое любимое на свете Солнышко будет сопеть рядом под боком, прижимаясь к нему, ища тепла, ведь оно в который раз скинуло с себя надоедливое одеяло. Но нет, это была чёртова реальность, и он щипал себя грёбаную тысячу раз, но ничего не менялось. Он всё так же сидел рядом с неподвижным Накаджимой на полу, и тот всё так же не дышал, даже несмотря на массажи сердца. Оно не билось, оно не хотело снова сокращаться и качать кровь, что понесёт кислород ко всем органам и тканям снова, оно не хотело ни черта. Накахара не желал верить, что это не кошмар, а суровая действительность, он всё ещё верил в лучшее, пытался запустить вставшее сердце, делал искусственное дыхание «рот в рот» и «рот в нос», пытался вызвать рвоту, надавливая на корень языка, ничего не работало. А этот чёртов врач ехал так долго, что Чуя не мог найти себе места и был готов кричать от своего бессилия и отчаяния, рыжий больше не знал, что ему делать, и он просто начал умолять, прекрасно осознавая тот факт, что его не слышат, что его мольбы не дойдут от адресанта к адресату, но он не мог молчать. Исполнитель бы попросту не выдержал стоящей в квартире тишины и тоскливого мяуканья их кота. Он жал к себе своё самое драгоценное сокровище, осыпал поцелуями каждый миллиметр бледнеющей кожи, молил своего пушистого и милого котёночка открыть свои прекрасные аметриновые глазки и посмотреть на него, он умолял его признаться, что это неудачная шутка, и его дорогой котик всего лишь спит, и ему нужно лишь поцеловать его, и его сладкая очаровательная булочка сейчас проснётся, улыбнётся ему и спросит, что случилось, своим чудесным сонным голоском, от которого мурашки бегут по коже. Но Ацуши не реагировал, даже ресницы не дрожали, и он всё так же неподвижно продолжал лежать в объятиях Накахары безвольной куклой, принимая всё, что ему давали.

Всё же было так хорошо, всё было просто волшебно, так почему всё снова превратилось в Ад наяву?

Чуя был бы рад понимать, что произошло, и почему Накаджима выпил целый пузырёк яда, он бы с радостью хотел знать причину, но он не знал и теперь и не мог узнать, и это вводило в ещё бóльшее отчаяние, это сводило с ума. Раньше Ацуши рассказывал всё сам, когда его откровенную ложь было уже невозможно скрывать, но за последние два с половиной года он рассказывал ему обо всём, ничего не скрывал, они всё прорабатывали, и всё было по-настоящему хорошо. Сейчас же, когда у Накахары в объятиях был его возлюбленный, не подающий каких-либо признаков жизни, ему больше не казалось, что всё было так уж радужно, как он всё это время всё видел. Но Исполнитель не представлял, почему Ацуши так поступил, что его толкнуло окончательно всё прекратить и перечеркнуть, и он искренне хотел бы это узнать, услышать от самого Накаджимы, разобрать и проработать с ним это и жить счастливо дальше, поскандалив и тут же помирившись, но он больше не мог. Такой возможности больше не было. Ацуши отобрал у него эту возможность, и Чуя не представлял, что ему делать дальше. Он мог только захлёбываться в слезах и ждать чёртового Йосано, который застрял не пойми где. Накахара уходил на каких-то два с лишком часа, чтобы просто купить продукты. Всего лишь уезжал в супермаркет за необходимым набором продуктов, предварительно вместе с Ацуши составив их список. Он поцеловал светящегося любовью Ацуши, заботливо дал повязать себе шарф, связанный когда-то Накаджимой, обнял его так крепко, как будто тот мог исчезнуть в ту же секунду, буквально не мог от него отлипнуть, целовал так нежно, но одновременно так жадно, что Накаджима растерялся и, только засмущавшись, отстранился, весь красный от неловкости и возбуждения, и попросил Чую возвращаться поскорее, смущённо, но вполне красноречиво оглядывая Накахару, шепча, что у него будет для него маленький милый сюрприз по возвращению домой.

Чуя не желал таких сюрпризов, и он понятия не имел, почему и что в определённый момент пошло совершенно не так. Накахара хотел всё переиграть, вернуться на те два часа назад и взять Накаджиму с собой в тот чёртов супермаркет..

Ацуши не дышал. Не двигался, не было ни единого микродвижения мышц. Он был бледным как побеленное полотно, и только синеющие с каждой минутой губы и чёрные накрашенные ресницы выделялись на фоне его белой фарфоровой кожи. Где-то на ковре валялся пузырёк с ядом, с которым мафиози даже не стал разбираться, ведь это было бы абсолютно бессмысленно, и он бы никогда в жизни не успел найти противоядие, когда он уже опоздал. Накаджима пугал. Одним свои видом он вызывал волну ужаса и неконтролируемого уныния, от безысходности заставляющего истерить с новой и новой силой без единой остановки. Но одновременно с этим он выглядел так сказочно прекрасно...

Смерть была Ацуши к лицу, как бы не было ужасно это признавать.

И эта мысль не нравилась, она пугала и делала эту нескончаемую истерику ещё более неконтролируемой. Чуя всего лишь хотел свой милый сюрприз, и он закупился так быстро как только мог, он даже не застрял ни в одной пробке, и он вернулся радостный и счастливый, в предвкушении чего-то интересного, но… что пошло не так? Это его сюрприз? Так нет же, его милый сюрприз лежал нетронутым на кровати, и Накаджима к нему даже не прикасался. Что за эти два с половиной часа пошло не так? Почему его жизнь обернулась из прекрасного сна в ужаснейший кошмар?! Что он сделал в этой чёртовой жизни не так?! Накахара ничего не понимал, кроме того факта, что если он не успокоится, то будет ещё хуже. Он должен был, просто обязан сейчас взять себя в руки, дрожащие, сжимающие или поглаживающие Ацуши по первому попавшемуся месту, и успокоить свою страшную истерику, из-за которой он не мог ничего соображать, и только рыдал в голос и громко выл имя своего возлюбленного. Ему было жизненно необходимо прекратить эту драму и начинать мыслить здраво, чего бы хотел от него Ацуши, чего Чуя совершенно не умел, но теперь был просто вынужден научиться делать, ведь иного выбора у него больше не было, и появиться ему было больше неоткуда. Накахара не мог себе больше позволять эту истерику, от которой не было ровным счётом никакого толка. Он достаточно наистерился, теперь ему было необходимо успокоиться и включить, наконец, свою рыжую голову, которая так не хотела бы сейчас это делать. Но нужно было прекращать, и продолжение не сыграет ему на руку абсолютно. Исполнитель был бы рад сейчас обвинить во всём себя, в том, что это он не уследил, в том, что это он оставил одного, в том, что это он не помог, когда это было необходимо, в том, что он не оказался рядом в нужное время и в нужном месте, в том, что не остановил, в том, что не знал о существовании этого чёртового пузырька и не отобрал его, в том, что не остался дома, а поехал за грёбаными продуктами, в том, что не предотвратил то, что случилось, в том, что не вернулся раньше, в том, что не знал причин, по которым Накаджима дошёл до края, в том, что был недостаточно внимателен, в том, что дарил мало любви и заботы, в том, что он ужасный бойфренд, раз не видел, что происходит в этой платиновой голове, в том, что он отвратительный стратег, раз не просчитал всё на тысячу шагов вперёд, как это делает обычно Дазай. Был бы счастлив поставить себя в единственных виноватых, предстать перед чёртовым судом, каким угодно, хоть самим Божьим, если бы не осознавал одну простую истину, которая была очевидна как и тот факт, что ему уже тридцать два.

Он не мог быть виноватым просто физически.

Осознание этого не делало жизнь проще. Но оно давало не сойти с ума окончательно и не утонуть в самобичевании, а всё же вытереть слёзы и всё остальное, оставить бедного Накаджиму Ацуши в покое и аккуратно уложить на диван. Это осознание не делало принятие происходящего легче. Но оно давало возможность взять себя в руки, умыться и начать думать. Думать трезво, думать холодно, думать и просчитывать варианты развития событий за те два с лишком часа, когда его не было дома. Миска Харуки была наполнена, чем и хотел заняться Ацуши до его ухода. У Накаджимы были накрашены ресницы, и на комоде в спальне была разбросана открытая косметика, но младший так и не успел нанести скульптор на скулы. Бельё и чулки, чокер с бубенцами, ушки на заколках и хвост на поясе, которые и должны были стать его милым сюрпризом, были аккуратно разложены на постели, но к ним так и не вернулись. Ящичек с медикаментами в ванной был перевёрнут с ног на голову, некоторые пузырьки побиты, а на двери остался след от тональной основы. Составление общей картины не добавляли ровным счётом никакого спокойствия, и всё становилось всё более непонятным. Ацуши красился, но в итоге стремительно и явно в истерике убежал в ванную. И что могло такого случиться, что Накаджима без задней мысли выпил целый пузырёк стрихнина? Этот вопрос то выводил из себя, то приводил в абсолютное отчаяние. Чуя знал пароль от телефона, как и Ацуши знал пароль от его, но Накахара… боялся туда совать свой веснушчатый нос. Это была личная собственность Накаджимы, и мафиози не хотел нарушать чужое личное пространство, не желал прочитывать чужие переписки, не желал слушать записи звонков, не имел никакого рвения просматривать всё, что только можно просмотреть, как он делал когда-то давно. И лазурные глаза просто прожигали в чужом смартфоне дырку, и на них снова наворачивались слёзы. Это не его, это чужое, это принадлежит Ацуши, и он не имеет никаких прав нарушать права Накаджимы на свободу и неприкосновенность переписки и частной собственности. Почему эта чёртова ситуация не оставила ему никакого выбора? Почему Ацуши постоянно отбирает у него этот жизненно важный шанс на выбор?!

Накахара Чуя, а может быть это ты всё усложняешь и загоняешь в рамки, не желая смотреть куда-то за них?

Это было признавать так трудно и тяжело, но Исполнитель действительно не мог выйти за те рамки, которые поставил сам. Это были рамки, которые были нужны в обычные время, которые обозначали их друг к другу доверие, и ведь они могли в любой момент взять телефоны друг у друга и посмотреть всё, что их могло бы там заинтересовать. Порой они делали это. Ацуши ревновал Чую к Дазаю, и он признавал это, он говорил это ему прямо громко и чётко, и Накахара ни за что не смел и не думал его винить. У Ацуши могли быть причины ревновать своего прекрасного рыжего омегу к прекрасному шатену, от запаха которого у Накахары порой кружилась голова, а от его харизмы Чуя творил Чёрт пойми что и только потом понимал, в какую же опасную затею их затянул этот чокнутый. Но Накаджима мог быть уверен, что там нет ничего, кроме ненависти и натянутых приятельских отношений. Чуя ревновал Накаджиму ко всем подряд. К Акутагаве, который ни с того ни с сего начал катить шары к Ацуши, к Танидзаки, который не понимал языка насилия и продолжал пристраиваться сзади Накаджимы, за что неоднократно получал по лицу, к Дазаю, который от безысходности с Чуей решил посмотреть на мальчиков помоложе, но смотрел так низко, что получал по лицу не слабее Джуничиро, к Твену, который агрессивно ухаживал за Накаджимой так красиво, что весь офис ВДА молча завидовал Накаджиме, которому было отдано столько внимания противоположного пола, тем более столь красивых его представителей, о котором они могли только мечтать. Но Чуя был спокоен и не волновался, что Ацуши мог даже подумать об измене. Ацуши не привлекали альфы ни в каком виде, ни одной из сторон, и они приносили ему больше неприятностей, чем пользы, и они больше раздражали его, нежели привлекали, и его раздражение, которым он делился с Чуей, точно было искренним. Но сейчас ситуация была в корне другой. Чуя боялся включать чужой телефон. И он не знал, то ли потому что на обоях везде стояли их фотографии, то ли потому что Накахара боялся, что его всё это время обманывали снова. Но он так не успевает разблокировать мобильный, и в квартиру вбегает нервный и взволнованный Йосано, взглядом разыскивающий пострадавшего. И дальше всё как в тумане, и Накахара не помнил ничего, кроме слёз и криков, когда он буквально бил Дазая, которого он сюда даже не просил, и просил не забирать у него Накаджиму, и обвинял во всём его, потому что именно Осаму никогда не мог уследить за своим протеже, когда это было на его шее, и это были его обязанности, которые он просто напросто скинул на одного Чую. Он рыдал и бил его слабыми руками целый час, и в итоге просто упал на пол и продолжал рыдать там, не особо заботясь о том, что его волю и желание исполняют, и Ацуши не отбирали у него полностью, и его везли даже в одной машине с уже совершенно живым Накаджимой, но Накахара продолжал сыпать обвинения направо и налево, повторяясь и путаясь, позволяя себе утонуть в этой истерике снова. Никто не пробовал его успокоить, никто не пытался его прервать, ему давали выговориться и вырыдаться. Но Дазай был в ещё бóльшем шоке, чем Чуя, и он был в совершенной прострации и сдерживался изо всех возможных сил, чтобы не начать плакать вслед за Накахарой.

Никто не понимал, что случилось, никто не представлял, в чём могла быть причина, никто не имел никаких предположений, зачем Ацуши мог сделать это.

Дазай не понимал даже какого Чёрта в одной квартире с Накаджимой забыл Чуя, и почему тот так отчаянно бил его и ругал, обкладывая трёхэтажным матом и всевозможными обвинениями в самых страшных, по его мнению, грехах. Осаму не понимал, почему та квартира в принципе пропахла смешанным запахом чая с мелиссой и виноградом, почему квартиру закрывал Чуя другими ключами, а ключи Ацуши забрал с комода в прихожей, почему там в принципе в прихожей в обувнице стояла их обувь, а в шкафу и на вешалках с крючками их с Ацуши верхняя одежда. Но Осаму умел думать и складывать два и два, и эта четвёрка его так удивляла, что ему хотелось начать подкалывать Накахару, но вид убивающегося в своей истерике Чуи искоренил эту мысль. Для Чуи всё происходящее было кошмаром, и он испытывал нечеловеческое страдание, вспоминая прошедшие полчаса. У него случилось самое настоящее горе, и Осаму точно не был тем, кто смел плевать на чужие переживания и боль. Он мог это сделать с кем угодно, в какой угодно ситуации, но не с Чуей и Ацуши, который просто спал на задних сидениях, так и не подавая никаких признаков жизни, кроме редких ярко выраженных движений грудью, что вздымалась и опускалась при вдохах и выдохах. Йосано не понимал ровным счётом ни черта, он не имел никакого понятия, где Накаджима вообще отрыл этот чёртов яд, он не понимал, почему Ацуши пришлось реанимировать так долго, и почему тот не выкарабкался из своей клинической смерти ещё с первой попытки, и он уж тем более не понимал, почему регенерация Накаджимы не сработала. Но Тигр явно не работал, как то было нужно, и сейчас он очень даже нехотя зализывал последствия отравления, и делал это так лениво и медленно, что возникало ощущение, будто Ацуши совершенно рассорился со своим внутренним зверем, и тот больше не за какие коврижки не желал не то что сотрудничать, просто существовать в теле и сознании такого ужасного Хозяина как Накаджима Ацуши. Хотя врач прикидывал, что состояние клинической смерти он застал, и это значило, что та большая кошка всё же работала, но с ней что-то было не так. Было такое ощущение, будто Тигр устал, и очень сильно устал от такого повторяющегося поведения, и он хотел проучить Ацуши, чтобы тот продержался в своём безжизненном состоянии подольше. И он был бы рад спросить у Накахары, но тот рыдал навзрыд и выл на всю машину, и едва ли от него можно было добиться сейчас хоть единого внятного слова по важному делу, а не сотни тысяч обвинений кого угодно, кто только Чуе вспоминался. И Аки не делал никаких попыток обвинить в этом Исполнителя Портовой Мафии. Тот был в отчаянии, тот упивался своей истерикой, и сейчас последнее, что кто-либо вообще мог сделать — это трогать и как-то ещё тревожить и без того встревоженного Чую. Накахара был бы рад пуститься в самообман: солгать сам себе, что всё хорошо, всё будет в порядке, и, когда Накаджима проснётся, всё снова будет как раньше, всё будет прекрасно и даже лучше, и у них дальше всё будет ещё лучше, чем было, и это был просто рецидив, просто у Ацуши случился сбой, это нормально, у всех бывают кризисы, и Накаджима его преодолел, всё теперь будет чудесно. Но он не хотел верить в эту откровенную ложь. Исполнитель просто не был способен на такие чудеса, на которые был способен только его милый Ацу-чан, он не мог выдумать что-то и поверить в это как в общеизвестный научный факт. Мафиози знал, прекрасно осознавал, что таких рецидивов быть попросту не могло, и это была самая что ни на есть попытка самоубийства, и это не был просто сбой или кризис. У этого ребёнка снова что-то случилось, и Чуя не представлял даже отдалённо, что могло случиться, чтобы его сладкий Тигрёночек решился на такие серьёзные поступки. В больнице их приняли практически сразу же, и Накахара, только переступив порог медицинского учреждения, успокоился снова практически мгновенно и тут же затребовал самую лучшую палату во всей этой чёртовой клинике прямо с порога, и ни один из агентов не мог сказать, что только несколько минут назад этот омега, что так холодно и высокомерно смотрел на снующих туда-сюда врачей и остальной персонал и твёрдо и уверенно ступал по коридорам, недавно рыдал как ни в себя и выл во всю глотку, не стесняясь никого и ничего, раскидывал обвинения направо и налево, не сильно задумываясь о том, что это звучало как бред сумасшедшего. И только красное и мокрое лицо и стрелки слипшихся от солёной горькой влаги ресниц выдавали в нём человека, что испытывал одну только нестерпимую боль. И, на самом деле, никто не представлял, какую сейчас боль испытывал Накахара, и каких усилий ему стоило успокоиться за считанные секунды и начать командовать, только переступив порог больницы. Его будто прокручивало снова и снова через мясорубку, его кости перемалывало в пыль, его будто расстреливали из пулемёта, не щадя ни его, ни пуль. Но никакая физическая боль не могла сравниться с той душевной, что он испытывал уже больше часа. И он больше не хотел, чтобы кто-то ещё видел это.

Это его боль. Она принадлежит ему. Только ему одному. И он больше не желает её кому-то показывать, и уж тем более делиться с кем-либо, кроме самого Ацуши.. Но сколько же трудов ему стоило держать эту маску хладнокровия и безразличия.

Хотелось, чтобы их снова оставили одних с Ацуши наедине, чтобы все убрались отсюда далеко и надолго, выполнив всю свою необходимую работу, которая от них требуется, без лишних слов и вопросов, но нет же, всем всё нужно, всем и каждому нужно хоть как-то высказаться по поводу происходящего: «Бедный мальчик, как же он до такого дошёл?», «Такой молодой, здоровый, а уже травится, хоть бы о себе подумал», «Как же его жизнь помотала, что он целый пузырёк стрихнина в себя влил?» Накахара сдерживался изо всех сил, чтобы не ударить вставшего за его спиной Осаму, устроившего свои грязные бинтованные руки у него на плечах, всё шепчащего: «Всё будет хорошо, он выкарабкается, и не с таким справлялся», «Тебе больше не о чем беспокоиться: он живой, вон, видишь, как пищат приборы, с ним всё будет в порядке, не волнуйся», «Чуя, всё наладится, не переживай, он проснётся, и всё будет снова чудесно, успокойся». Исполнитель просто абстрагировался от всего этого, ему действительно не были нужны лишние нервы из-за этих окружающих идиотов. Только этот Йосано вёл себя адекватно, не лез, куда не надо вообще соваться, просто похлопал подбадривающе по плечу и ушёл разговаривать с врачами. А Чуя сдерживался изо всех сил, чтобы снова не начать рыдать, и он ждал и не мог дождаться, когда он останется с Накаджимой один, ляжет рядом, чтобы обнять и больше никогда не отпускать. Да что они все знали о той боли, что испытывал Ацуши, когда совершал такой отчаянный поступок? Что они знали о той безнадёжности, что толкнула Накаджиму откупорить тот чёртов яд? Что они знали о его жизни, обо всём, через что этот блондин прошёл? Что эти бестактные люди, которых не просили высказываться, знали о здоровье этого парня, который не первый год сидел на своих психоактивных таблетках? Что этот бинтованный придурок знал о том, с чем и как справлялся его кохай? Что эта беспардонная скумбрия знала о переживаниях Накахары? Что этот мужлан знал о том, что сейчас испытывали они оба, и как им обоим было тяжело? Разве знал он о том, как Чуя боится, что Ацуши не проснётся? Разве знал он о том, как Чуя боится, что больше ничего не будет хорошо, и Ацуши не справится с этим в этот раз, и вся его прошлая жизнь будет перечёркнута? Разве знал он о том, как Чуя боится, что они не смогут разобраться и всё проработать в этот раз, и Ацуши больше никогда не испытает облегчения? Никто ничего не понимал и не представлял, все смотрели каждый со своих сторон и высот, и уж точно никто не собирался даже пробовать заглянуть на проблему изнутри. Всем было совершенно плевать со своих сторон и высот, и им было совершенно не важно, почему случилось то, что случилось. Медицинский персонал просто пытался выглядеть сочувствующим, а Осаму старался залезть к нему в бельё через душу и сладкие речи, наматывая лапшу на уши. И это было так мерзко, так противно, так отвратительно, что Накахару уже тошнило от всех, кто его окружал сейчас. Ему не пришлось отводить и гнать от себя Осаму в три шеи, ему не пришлось угрожать медицинскому персоналу, чтобы его просто оставили с Накаджимой наедине и уверять, свято клясться всем и каждому, что он ему ничего не сделает, ничего и не думал сделать, ему не пришлось ни с кем ругаться не на жизнь, а на смерть за простую возможность остаться в палате вместе с Ацуши на ночь — со всем этим быстро разобрался Йосано, и ему не нужно было никаких спасибо, он просто всех увёл, и ему не составило никаких усилий сделать всё это самому. И Накахара был ему благодарен, по-настоящему чувствовал, что теперь он был обязан этому святому омеге по гроб жизни, но, когда все вышли, и Чуя остался с своим мальчиком один снова, все мысли улетучились. В голове была одна звенящая пустота, в которой отзывались только писки различных приборов. Хотелось снова плакать, что он делал теперь без стеснения. Хотелось обнять и прижать аккуратно к себе, самолично убедиться, что это слабое сердце снова бьётся, и Накаджима действительно дышит, и это не мираж. И Накахара не мог больше стоять столбом и пускать слёзы по щекам. Это было невыносимо, у него больше не было никаких сил стоять в стороне, и, на его великое счастье, ему больше ничего и никто не могли помешать. Ацуши был таким бледным, что почти сливался с цветом белья больничной койки, но его губы были бледно-розовыми. Пусть они и отдавали неприятным горьковатым привкусом тех инструментов, что пихали бедному парню в рот, чтобы промыть желудок ото всего, что там было, но Чуя никогда не испытывал такого огромного наслаждения от поцелуев с Накаджимой. Да, ему не отвечали, да, Ацуши всё ещё был без сознания, да Ацуши всё ещё дышал через раз, но он был живой, вне всяких сомнений, его сердце билось снова, а лёгкие дышали. И Чуя плакал уже от этого больного счастья, что его самое драгоценное сокровище живо, и оно не оставило его одного. Накахара больше не хотел думать о плохом и выдумывать сюжеты, один страшнее другого, он просто хотел аккуратно обнимать своего самого любимого пушистого котёночка, будто тот хрустальный, осыпать его теплеющее лицо поцелуями и радоваться, что тот рядом с ним, живой, пусть и вредимый, и едва ли теперь куда-то от него денется. Чуя был счастлив просто от этого факта, и всё остальное резко стало таким неважным, таким второстепенным. Ацуши был жив, и это было одной из тех вещей, что имели первостепенное значение. Чуя так и успокоился под противный писк приборов, устроившись у Накаджимы на плече, прижимаясь к нему под одеялом, совсем изнемождённый своими бесконечными переживаниями и истериками. Он мог только тихо ласково шептать слова извинений, прося прощения за всё подряд, что только в голову приходило: за оставленного дома одного Харуки, который по природе своей страдает от одиночества, за неразложенные продукты, что он просто кинул на кухне, за их последний раз, когда Чуя был грубоват, за плохо сваренный кофе, который вышел совершенно невкусным, за поставленную грязной в обувницу обувь, за недостаточно романтичный вечер, который пытался устроить Чуя недавно, за всё. Старший просто не знал, что он делал не так и извинялся за события полугодовой, а то и годичной давности, надеясь, что хоть где-то он попадает в яблочко. Он извинялся перед Тигром, он просил его быть благосклоннее и снисходительнее к Ацуши, он снова со слезами на глазах умолял того помочь, упрашивал вылечить Ацуши, чтобы тот больше не чувствовал такой боли, готов был сделать всё что угодно, лишь бы Тигр, которого Чуя не видел никогда полностью, но определённо точно любил не меньше его Хозяина, помог, лишь бы тот зализал все раны, которые только мог, чтобы Ацуши снова чувствовал себя хорошо. Он не знал, слышали ли его, но Ацуши задышал чище и ровнее, а его давление и ЧСС было в идеальной норме, и Чуя мог только зацеловывать все доступные участки на теле своего Солнышка, благодаря ту большую кошку за всё, что она делает для своего непутёвого Хозяина, несмотря на то, что тот этого практически не ценит. Чуя ценил, и он был готов отдать что Ацуши, что его Тигру целый мир, лишь бы те всё так же были с ним и никуда больше от него не девались и не пробовали куда-то деться. У него не было ни единой мысли о том, чтобы попробовать хотя бы вздремнуть, что уж говорить о полноценном сне. Он боялся, что всё это окажется сном, и Ацуши исчезнет, и на самом деле его никто не спасал, и это всё игра воображения его уставшего от бесконечной работы, совершенно из-за этого перегруженного мозга. И сон сейчас казался просто роскошью настоящих богачей, да и если бы Накахара захотел, то всё равно не смог бы заснуть. Ацуши мог очнуться в любой момент, и Чуя не мог себе позволить проспать этот момент. Он наблюдал за лёгким, в каком-то роде тревожным колыханием белых ресниц, с которых он же и снял макияж ещё дома, за спокойным и умиротворённым прекрасным лицом своего Ацу-чана, что тихо посапывал во сне, за тем, как неспешно поднималась и опускалась его грудь при размеренном дыхании. Его рука нежно и почти невесомо гладила начинающие розоветь щёки, скулы и губы, а его собственные трепетно целовали каждый миллиметр ухоженной мягкой кожи, и он делал всё так аккуратно, будто боялся, что Накаджима может пойти трещинами, если он надавит сильнее. Блондин закружился во сне так неожиданно, что Чуя растерялся, приподнявшись, давая больше пространства своему Тигрёнку, чтобы он устроился так, как тому будет удобнее всего. Ацуши будто кого-то искал, и, найдя рядом с собой родную, привычную фигуру, он успокоился, обняв и прижавшись так близко, насколько это было вообще возможно. Младший так мило уткнулся в шею Накахаре, что тот был готов заплакать снова, но сил на слёзы больше не было. Рыжеволосый мог только бережно обнять в ответ свой комочек счастья и уткнуться в его макушку носом, судорожно вздыхая. Чуя был готов разбудить его прямо сейчас, но его желание наивысшего комфорта Накаджимы было выше и сильнее желания узнать всё, устроив допрос. Он любил его слишком сильно, чтобы позволить себе закатить скандал прямо здесь и сейчас. А ведь устроить Ацуши небывалый и громкий скандал хотелось нереально сильно. Накахара не знал, в действительности, чего ему хотелось больше: разобраться со всем этим спокойно и без лишних шума и пыли или громко поссориться с Накаджимой и хорошенько ему надавать, чтобы выбить из его глупой больной головы всю дурь, что в ней только могла быть. Всё произошедшее теперь вызывало в нём столько злости, что мутнело перед глазами, а дыхание учащалось. Они же договорились, они же клялись друг другу едва ли не на крови, что они будут делиться всем без разбора, любыми мелочами, что они помогут друг другу, что бы ни случилось, что бы ни произошло, и они всегда придут друг другу на помощь, не дадут сражаться с чем-либо в одиночку. Почему Ацуши поступил так эгоистично? Почему он оставил всю свою боль при себе и даже не позвонил ему? Почему он не позвал его, когда он был ему так нужен? Почему надо было как обычно решать всё в одиночку и поступать так, как хочет именно он, обдумав ровным счётом целое ничего? Все эти «почему» выводили из себя, и Чуя не мог не злиться. Он злился на самого себя, что он так и не смог стать для Ацуши той опорой, о которой тот, наверняка, мечтал, не смог стать для него тем самым человеком, которому можно доверить всё что угодно, любую мелочь, даже самую незначительную, зная при этом, что его поймут и никогда не посмеют осудить, не смог стать чем-то настолько близким и родным, как бы он ни старался, что он так и не смог доказать Ацуши, что тому нечего бояться, и ему всегда помогут, и они найдут решение любой проблеме вместе. Он злился на Накаджиму за то, что тот не слышал его и поступил так опрометчиво, наплевав на всё и вся, за то, что Накаджима не дождался его и не разобрался вместе с ним с тем, что его настолько сильно растревожило, за то, что не оставил даже записки, а просто выпил тот чёртов пузырёк, за то, что скрывал от него тот стрихнин среди всех тех баночек и скляночек с медикаментами. И эта злость не давала ему ничего, она его расстраивала, она снова заставляла вернуться в те ужасные воспоминания, снова плакать и ронять слёзы на платиновую макушку. Чуя чувствовал себя таким беспомощным, таким беззащитным, таким уставшим, что становилось тошно. Тошно от самого же себя.

Разве имел он хоть какое-то право злиться и винить Ацуши хоть в чём-либо?

Был ли Ацуши виноват хоть в чём-либо? Ему было плохо, едва ли он от переполняющего его счастья решил откупорить яд и выпить весь бутылёк. Накахара не мог себе представить ту боль и отчаяние, что испытывал Накаджима в те моменты, он не представлял даже отдалённо причины, и он сейчас злился на этого бедного, искалеченного самим собой ребёнка? За что? Разве Ацуши сейчас заслуживал какого бы то ни было осуждения? Разве он сейчас заслуживал той злости и обиды, которые испытывал Исполнитель? Точно нет. И Чуя смотрел с своей стороны и высоты, и он не желал продолжать дальше. Он хотел посмотреть изнутри, но Ацуши спал. Спал так беспокойно, сжимал его в слабых руках так крепко, как только мог, жался к нему так близко, будто хотел скрыться в этих объятиях от всего мира и всех, кто осуждал и не принимал его.

Ацуши заслуживал своего принятия. И Чуя его был готов принять и понять.

Желание скандалить сошло на нет так же быстро, как и появилось. Желание кричать, обвинять, доказывать что-то исчезло бесследно. Чуя просто хотел спокойно всё разобрать, услышать от Ацуши всё, что тот только мог ему рассказать, помочь со всем, с чем только можно и нельзя и снова жить спокойной и счастливой жизнью. Они только недавно говорили о ребёнке, выбирали приют, из которого они смогут этого ребёнка усыновить, разговаривали о том, как они с котом переедут в самый благополучный из всех районов Йокогамы в квартиру побольше, обустроят вместе с тем ребёнком его комнату. Они же так хотели жить спокойной неофициальной семейной жизнью. И вспоминая об этом Чуя плакал с новой силой, переставая понимать хоть что-либо.

— Чу-Чу, я люблю тебя.

Накахара вздрогнул от неожиданности, услышав тихий родной голосок, следом чувствуя, как его обнимают крепче и сжимают одежду в пальцах. Накаджима звучал так искренне ласково и одновременно с тем так виновато, что Чуя заплакал ещё сильнее, зарыдал в голос, не в силах больше сдерживаться. Его руки жили своей собственной жизнью, то крепко обнимая Ацуши и прижимая к себе максимально близко, то гладили по всем удобным местам на теле и лице, а губы расцеловывали розовые щёки и всё такие же бледные любимые губы его любимого Тигрёночка. Тот не был так уж растерян, тот подставлялся, целовал, крепко обнимал и гладил в ответ и заплакал сразу следом за ним. Ацуши было так жаль, он чувствовал себя таким виноватым, каким не чувствовал себя никогда. Он не знал, как ему уже извиняться, они перепробовали уже все возможные способы и методы, и в его светлой голове больше не было вариантов, как он может сделать это сейчас, когда его вина так огромна. Но наравне с этим неизмеримым чувством вины Ацуши чувствовал такой дикий страх, что крупная дрожь сотрясала всё тело, и он задыхался своими рыданиями, захлёбываясь в этих слезах от жуткого испуга. Он видел край. Он дошёл до него сам. Там было плохо. Там было ужасно. Там было холодно и одиноко. Там было непередаваемо больно. Там не было ничего и одновременно с тем было всё самое наихудшее. И сейчас, когда он свободно дышал, когда его сердце билось, когда его организм снова работал как налаженный механизм швейцарских часов, ему было так страшно вспоминать тот кошмар. Он больше не хотел туда. Он хотел быть здесь, вместе со своим любимым Накахарой Чуей, хотел обнимать его и целовать, хотел прожить с ним долгую и счастливую жизнь, где больше не будет столько боли, сколько он уже испытал. Он больше не хочет умирать, там плохо, лучше в психбольнице, чем там, где сплошная темнота, холод, боль, отчаяние и одиночество, которое душит и не даёт сделать ни одного нормального вдоха, которое ломает и перемалывает кости в труху, от которого только хочется спрятаться, свернувшись калачиком, но оно всё равно находит тебя и возвращается, куда бы ты от него не бежал, где бы не пытался спрятаться. Нет, он больше туда не хочет, не надо, он хочет тут, он хочет с Чуей, он хочет любви, понимания и принятия, он хочет прощения и счастья, неужели он просит так много? И блондину не нужно было слышать ответное «я люблю тебя», ему не нужны были сейчас вообще какие-либо слова от Чуи, он боялся слышать от него хоть что-либо. Сейчас ему так не хватало его тёплых заботливых рук, которые так мягко и ласково гладили его по лицу, шее, рукам и спине и аккуратно прижимали ближе, его нежных губ, которые так любовно осыпали всё его лицо поцелуями, пытаясь сказать ему, что всё хорошо, что ему рады, нет, просто непередаваемо счастливы его видеть, и его ни в чём не винят, его миниатюрному стройному телу, которое было так приятно обнимать и жаться к нему в ответ, что мелко дрожало от страха своей собственной природы. Ацуши так не хватало его самого лучшего во всём белом свете лисёнка, что он был готов сейчас сойти с ума от разрывающих его напополам самых лучших и худших чувств разом. Он так по нему соскучился, будто не видел не несколько часов, а целую вечность, и это его счастье снова ощущать в своих объятиях свой самый главный подарок судьбы невозможно передать какими бы то ни было словами. Накаджима не знал, что ему сейчас делать, что ему сейчас нужно говорить, как ему нужно себя вести, но он точно был уверен в одном: он не боялся остаться один. Он точно знал: его любят, его понимают, его никогда не бросят, и будет преступлением просто подумать об этом. Тигр чувствовал это каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй своей полуживой души, и он был так рад от осознания этого, что невольно начал успокаиваться. Слёзы сами собой перестали катиться по щекам, и весь страх постепенно начал уходить в прошлое, и младший омега просто прижался так близко, как он только мог, обнимая своё Восьмое Чудо Света так крепко, насколько только хватало его сил. Ему было так хорошо на чужой груди, так комфортно в чужих таких же крепких объятиях любимых рук, а взволнованный стук отчаянно любящего его сердца действовал на него лучше всякого успокоительного. Как же ему не хватало Чуи...

— Ацу-чан, почему ты уничтожаешь себя?.. Зачем?..

От столь жалобного и полного безнадёжностью голоса Ацуши чуть вздрогнул от неожиданности. Обычно звонкий и громкий Накахара сейчас звучал так тихо, так испуганно, что Накаджима почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар, лёгкие пропустили вздох, а на глазах снова навернулись слёзы. Чуя умел плакать молча. Ему не нужны были визуальные слёзы, чтобы выразить свою неземную печаль, ему хватало простых слов. Они и были его слезами. И Ацуши был бы рад ему ответить, и он уже открыл рот, но тут же закрыл его, приподнимаясь. Потянул следом Накахару, усаживаясь с ним так, чтобы оказаться у него практически на руках, как они порой сидели, когда Накаджиме было так плохо, что впору было лезть в петлю, но он прижимался к баюкающему его своим бархатным голосом Исполнителю, и ему было уже не так тошно от всего мира, от всех окружающих его (кроме Чуи) людей и самого себя. И рыжему омеге было не сложно взять своё сокровище на руки, прижать к своей груди и смиренно ждать ответа. Он не хотел его никуда торопить, он и не собирался, но он хотел знать ответ на вопрос, который мучает его уже девятый год их с Ацуши отношений. Ему было жизненно необходимо знать это сейчас, когда Накаджима уже мог говорить, и он мог, наконец, поговорить с ним по душам.

Без криков. Без насилия. Без скандала. Тихо. Мирно. Спокойно.

И Ацуши собирался с мыслями пять минут, прислушиваясь к писку кардиограммы, к биению сердца возлюбленного под ухом, прикрыв уставшие от слёз глаза. Однако… В действительности же, он не мог ответить Чуе на его вопрос. Он и сам не знал на него точного ответа. Мысли разбегались в разные стороны, хватались то за одну, то за другую, то за третью причину, но блондин не мог сказать однозначно, зачем и почему он всё это делал и делает. Он мог рассказать Чуе, что случилось за тот час, когда Накаджима сорвался, он мог рассказать, как его шантажировал Акутагава, как детектив был вынужден почти что буквально стелиться под этого конченого мудака, и как тот все эти два с половиной года отравлял ему всю жизнь из-за того случая, когда брюнет увидел их с Чуей поцелуй в той кофейне, как блондин спать из-за этого спокойно не мог и не может до сих пор, как его буквально эксплуатировали, и что это Рюноскэ довёл его и толкнул с обрыва своим последним сообщением. Это было легко, это Ацуши чувствовал сейчас, эти воспоминания и ощущения того, будто он тонет, того ужасного отчаяния, ненависти к себе и этому ублюдку, ко всем в мире альфам, да и к этому самому миру в принципе, оно всё ещё жило, всё ещё сидело в груди, так и не высказанное. Это Ацуши уже успел прочувствовать за всё это время, переобдумать всё по чёртовому миллиону раз, по кругу, квадрату, овалу, треугольнику, ромбу, прямоугольнику, параллелограмму и другим всевозможным фигурам. Но о таком он не задумывался ещё ни разу и вот так, здесь и сразу, сию же минуту, нормального, взвешенного, грамотного ответа он своему милому сейчас дать никак не мог, даже если бы очень сильно захотел.

— Может быть… Я просто привык?

Рыжие аккуратные брови медленно нахмурились, а их обладатель озадаченно опустил взгляд на неуверенные аметриновые глаза. Накаджима не знал наверняка, он просто предполагал, и это вводило в ступор. Накахара его не понимал. Хотел понять изо всех возможных сил, но он с трудом мог понять само направление мысли, и это только сильнее загоняло в тупик. Ацуши был бы рад ему это объяснить, но его собственные мысли бегали туда-сюда и обратно, и от этой растерянности он был готов плакать снова. Он не знает, он не понимает, он не хочет об этом думать, но он должен ответить сейчас, потому что потом уже может быть поздно. — Я… Я в виду… Я имею в.. Виду… Что… — блондин путался в словах, он был совершенно обезоружен, он чувствовал себя таким немощным и безнадёжным, что волнение возрастало и было готово пробить свой допустимый уровень. Но Накахара расслабил лицо, приветливо ему улыбаясь, поцеловал в висок, и этого было более чем достаточно, чтобы Тигр успокоился. — Я… Рос в приюте, я привык к тому, что… Всё всегда плохо… Что мне всегда больно, что меня никто не любит, что я всё время… Чувствую… Нет, не чувствую… Испытываю… Нет.. В общем… Я привык постоянно быть в отчаянии, привык к тому постоянному напряжению, привык… Что меня постоянно ломают, как буквально, так и в… Переносном… «Переносном» же, это так говорится?... В переносном смысле.. А когда меня подобрал Дазай, устроил в Агентство, то у меня появилось всё, что мне так не хватало… Или.. Чего не хватало?… Дом, работа, люди, которые меня не будут.. Как мне когда-то казалось… Унижать меня, делать мне как-либо больно, шпынять, бить меня.. Отбирать что-то… И тому подобное.. И.. Мне было хорошо, я чувствовал себя счастливым, у меня же было всё, кроме, разве что, той самой романтической любви, но… Я не справился с тем счастьем, оно было чуждо мне. Я привык к другому, я привык к тому, что меня извечно ненавидят… Что меня постоянно унижают, истязают, держат в этом.. Коконе из самый отвратительных чувств и эмоций, они… Так вжились в мою голову, что я начал думать, что я.. Точнее… Вспоминать директора приюта.. У меня же подтверждённое ПТСР, мы говорили об этом неоднократно, я только недавно.. Перестал видеть этого чёртового Директора, а мне уже хреновых двадцать восемь, десять лет прошло… — в нём снова растёт та тревога, то беспокойство, та агрессия, но ему дарят успокаивающую улыбку, и он только вздыхает, обнимая свою самую дорогую в жизни драгоценность. — Я, на самом деле, постоянно помнил его слова о том, что я не достоин любви, что мне самое место в канаве, что я ничего не заслуживаю, и едва ли такой выродок, как я, когда-то сможет заслужить хотя бы существование… И.. Я начал постепенно думать и верить, что… Я действительно не заслуживаю всего того, что я имею, что на моём месте должен быть кто-то лучше.. Может, ещё Акутагава тем мыслям помог… И я с тех пор, наверное… Так и до сих пор верю, что я не заслужил ничего, кроме бесконечной боли и страданий.. И я постоянно себе их создаю.. А потом… Потом пытаюсь их… Как-то решить… Хотя… Скорее всего, у меня постоянно была цель убежать от этих искусственно созданных проблем… Но чаще всего я и есть их источник, всё в моей голове… Всё же… Решаемо, у меня.. Есть ты, — эти волшебные глаза смотрят в любящие сапфировые, и на губах Чуи расползается искренняя улыбка. Он ошибся. Он стал для Ацуши тем самым бóльшим, о чём тот так наверняка мечтал, он… Просто не знает, с какой стороны к нему подходить. — И вместе мы можем решить всё, любую проблему, но… Я не знаю, почему.. Я только всё усугубляю и довожу до крайней точки каждый раз, когда что-либо сделать уже безумно трудно… Я каждый раз думаю: «Зачем его тревожить, у него своих проблем навалом, я справлюсь сам»… Но… Я не справляюсь, и я прекрасно знаю, что это эгоистично, и я признаю, что я лицемерная, эгоцентричная сука, которая не умеет нормально строить отношения, любить, дышать, жить, да просто существовать. И… В этот раз то же самое… Я просто.. привык.. И я не понимаю, как мне от этого отучиться, я пытаюсь!.. Я делаю всё возможное, что в моих силах, но… Наверное… Я признаю это сейчас… Моих сил недостаточно, — слабые руки обвили шею Исполнителя, и Накаджима уселся поудобнее, оглаживая чужое лицо. А Чуя чувствовал сейчас такую гордость за этого большого ребёнка, что её невозможно было передать даже горящим этим довольством взглядом. — Помоги… Чу-Чу, помоги мне, умоляю, я не знаю, что мне делать, я не понимаю, пожалуйста… Лисёнок, научи меня жить, научи меня жить счастливо… Помоги мне… Накахара не знал, что ему сейчас нужно сказать, как ему нужно отреагировать. Ему хотелось крепко-крепко обнять своё маленькое чудо, прижать к себе, уткнуться в эту тонкую шею, вдохнуть любимый смешанный аромат зелёного чая с мелиссой и виноградом, и больше никуда это сокровище не отпускать. И он это делал, успокаивая Ацуши ласковыми поглаживаниями, давая понять, что всё хорошо. — Моя радость, я сделаю для тебя всё, слышишь? Я помогу тебе с любой проблемой, я всегда буду рядом с тобой, и я и не подумаю хоть когда-либо о побеге. Я не хочу оставлять тебя одного, я не смогу, я люблю тебя, слышишь? И я сделаю для тебя всё возможное и невозможное, чтобы ты был счастлив, я научу тебя жить, и мы будем счастливы вместе и навсегда, правда? — на бледных губах расцветает неловкая улыбка, когда их пальцы переплетаются, а его кольца касаются чужие ласковые губы. Ответом служит лёгкий кивок головы, и Чуе этого более чем достаточно, Накахара давно научился читать по глазам. — Мы справимся с твоими воспоминаниями, мы справимся с твоими плохими привычками, мы справимся с твоими трудностями, мы преодолеем с тобой всё вместе. Ты больше никогда не будешь один, я всегда буду рядом, слышишь? — Накаджима чувствовал себя таким счастливым, ему было так хорошо от этих поцелуев, покрывающих его лицо и шею, что он не мог сдержать слёз этой радости. — Ты заслуживаешь счастья, ты заслуживаешь любви, ты заслуживаешь спокойствия, ты заслуживаешь мирной жизни. И я постараюсь сделать всё для того, чтобы у тебя было всё, и ты ни в чём не нуждался. Ацуши мог только кивать, кивать тысячу раз, зацеловывая своего самого прекрасного омегу на свете во все места, до которых он только мог дотянуться. Он был готов поверить во всё, что ему только мог сказать Накахара, он хотел верить ему, и только ему он и мог доверить всего себя, с головы до ног, только ему он мог позволить провести с собой всю оставшуюся жизнь. Совершенно счастливо, справляясь со всеми взлётами и падениями вместе.

Он заслужил Накахару Чую, за всё то плохое, что он испытывал и сделал в своей жизни. Он заслуживал этот последний луч света в этой кромешной темноте.

За окном брезжил рассвет. Солнце касалось нежных коралловых щёк и отражалось в кристальных слезах. Это был рассвет его новой жизни, в которой он будет счастлив, будет любим и будет любить. В которой он будет заслуживать только всего самого наилучшего и его больше никто не посмеет обидеть, в том числе и он сам.

— Лисёнок, давай ты поскорее заберёшь меня домой, и мы решим эту проблему с Акутагавой? — Давай.