Пришей моё тело к душе

***

      Слепящий свет. Мастерская. Темари обнажённая, падает в дверях на колени. Она плачет, её непослушные волосы разметались по голым плечам. Её корчит от боли, дыхание рваное от удушающих слёз. Она тянет к женщине руки и умоляет её:       — Пришей моё тело к душе…       — Что? — переспрашивает мать, но картинка тут же исчезает, утекает словно песок сквозь пальцы.       Мать снова и снова видит этот кошмар. Проснувшись в холодном поту, она не могла сомкнуть глаз. Что-то происходит с Темари. Её бедная девочка молит о помощи каждый раз, как она закрывает глаза. Встав с постели, она побрела в её спальню.       Кровать была не тронута. Зловещая тишина была удушающе густой. Тревога забилась в горле, шум в ушах был похож на рокот волн. «Где? Моя? Дочь?» — она выбежала оттуда и направилась к последнему островку надежды — в мастерскую.       Распахнув дверь, она застала её спящую за столом. Она была похожа на русалку, которую вместе с зелёной тиной атласа и пеной шифона выбросило в шторм на берег. Золотые волосы разметались по бледным рукам, которые служили тяжёлой голове подушкой. Волна тревоги и нежности накатила на глаза матери пеленой. Погасив почти догоревшую свечу, она не стала будить её. Лишь укрыла тонкие плечи, нервно вздрагивающие во сне, своим кашемировым платком и погладила золотую макушку дрожащей морщинистой рукой.       Собравшись выходить, она почувствовала вишнёвый запах:       «Странно, сакура не цветёт в это время года, откуда аромат?» — подумала она и ступила за порог, пошатнувшись от двинувшейся в её сторону тени, шагнувшей от стены.       — Не думал, что аромата будет достаточно, чтобы раскрыть моё присутствие. Вашему вниманию к мелочам можно только позавидовать, Карура.       — Ты тот самый учитель танцев, запудривший моей девочке мозги? — она не собиралась церемониться с тем, кто украл её покой.       — Полагаю, что не только ей, — лоа осклабился в холодной улыбке. — Не спится в столь поздний час? Что это? Возрастное? Или, может, кошмары?       — Я вижу тебя насквозь, Суббота, — стальной взор женщины даже не дрогнул, увидев его лицо в тусклом свете луны.       — Поразительно. Я думал наткнулся на единственную в своём роде удивительную девушку, но, кажется, сорвал джек-пот!       — Что тебе нужно от Темари? Она слишком молода.       — Видишь ли, в этом вся проблема. Я не выбираю тех, кто встречается у меня на пути. А она была такой потерянной, будто до моего появления ничего в жизни не было достойно её внимания. Гипотетически она никогда не жила здесь. Она сбегала в работу, в грёзы, только бы не быть собой. Не жить там, где живёт теперь. И то, что я пришёл в её жизнь, наполнило её жалкое существование смыслом.       — Это ложь!       — Ложь — это то, что ты пытаешься себя убедить в том, что знаешь свою дочь. На самом деле она ненавидит это место, свой дом, всех этих окружающих её деревенщин. Она не для этого создана. И ты знаешь об этом. Твой характер отобрал у неё единственного человека, способного её понять и донести до неё, что она чего-то стоит, что она красива, что её талант видеть в людях большее — это не уродство, а дар; что открытое настежь сердце — не слабость, а сила, которая всегда движит только смелыми. Ты отняла у неё отца! И надеялась избавить её от этих черт, так напоминающих тебе о нём. Ты бесконечно ставила ей в упрёк, что она так на него похожа, думая, что желаешь только лучшего, а по факту лишь забивала очередной гвоздь в крышку гроба её уверенности, заставляя её сомневаться в своей собственной адекватности. И она уцепилась за образ юноши, который просто был вежлив с ней, потому что лучшего отношения не случалось в её жизни. Лишив её отца, ты обрекла её на то, чтобы она искала подтверждение своим догадкам о том, что она особенная; чтобы она доказывала каждому встречному своё право на существование и что несмотря на все упрёки она достойна любви, — он говорил это максимально спокойно, как само собой разумеющиеся факты, от того даже чёрствое сердце Каруры сжималось всё сильнее. Она слушала его с прищуром, задрав подбородок. Непоколебимая снаружи, она была раздавлена жестокой правдой изнутри. Она сама это прекрасно знала, но была слишком нарциссична, чтобы признать это. — Но я пришёл не за тем, чтобы вызвать в тебе чувство вины. У моего визита другая цель.       — Ты уже сделал достаточно, что ещё тебе нужно?       — Насколько я знаю, ты потомственная ведьма. Я хочу, чтобы ты защитила дочь.       — Я не занимаюсь подобными делами уже очень давно.       — Но ты ведь любишь шить… — он заискивающе заглянул ей в глаза и улыбнулся. — Искуснее тебя мастериц в вашем городе не сыскать, о твоих нарядах ходят легенды. Считается, если свадебное платье сшито твоими руками, то брачный союз не разорвать. Что это, если не приворот? Старые штучки колдуньи-вуду, обеспечивающие тебя заказами уже сколько? Двести дет? Ты ведь поэтому видишь моё истинное лицо, не так ли?       — Я вижу тебя насквозь, потому что знаю, что единственный человек, которого я любила в своей жизни — мёртв. Я не смогла уберечь мужа, и он умер от алкоголизма.       — Ты настолько сильно веришь в ту ложь, что сама придумала, только чтобы не чувствовать вину перед детьми? Он же бросил тебя. Ты не смогла контролировать свои эмоции, особенно после появления девочки-копии папы, но с твоим темпераментом. Её желчь¹ провоцировала твою: вечные скандалы, упрёки, она всё больше отдалялась, пока не стала совсем чужой, надевшей маску покладистости девочкой, только бы родная мать не говорила, что она испортила ей всю жизнь. Знаешь, как тяжело ей было справляться с собственной тенью в голове? Шитьё успокаивало её, но эмоции, не нашедшие выход, ещё проявятся…       — Замолчи! Ты морочишь мне голову! Я не заключаю сделок с духами и не практикую вуду!       — Я дам тебе время подумать. Пока у неё ещё есть время, — он заглянул в щель двери мастерской, за которой на столе беспокойно спала Темари, и растворился в облаке вишнёвого дыма.       На ватных ногах добрела Карура до своей спальни. Открыв комод, она вытащила змеиную иглу из шкатулки и ощутила её холод между пальцами. Даже для неё — заядлой швеи — этот шов будет сделать непросто.

***

      Темари проснулась от палящего солнца и недовольного сопения перед собой.       — Эй, соня! Почему ты торчишь здесь до ночи, не являешься к завтраку, а страдаю я? У меня что, дел своих нет? Вставай и убирай тряпки! Мать собрала тебе поесть, сказала, что ты тощая, как смерть.       — Ворчун… — промямлила зелёная куча на столе. Она подняла голову и отвернулась от окна, развернув к брату щёку, на которой отпечаталась красная ладонь. Тот прыснул со смеху:       — Да уж, выглядишь слегка… помятой!       — Иди к чёрту! — сказала Темари отправляя кусок рисовой лепёшки в рот. Поморщившись она положила её остатки обратно. — Спасибо, мне хватит. Канкуро настороженно уставился на сестру. Раньше они дрались за мамины лепёшки, а сейчас она не проявляет никакого интереса даже к любимой еде.       — Что с тобой? — серьёзно спросил он.       — Не хочу есть. Ты принёс воды?       — Тебя не подменили? Где моя сестра, готовая душу дьяволу продать за мамины лепёшки? Признавайся, куда ты её дела? — он в шутку наставил на неё портняжные ножницы и выставил другую руку назад на манер фехтовальщика, на что она горько ухмыльнулась:       — Она и продала, только не за лепёшки…       — Ты пугаешь меня, странное создание. До сих пор сомневаюсь, что мы родные. Ну просто не мог после тебя получиться такой хороший я. Если ты не поешь, мать меня пришьёт!       — Забирай еду себе и оставь меня в покое.       — Кроме шуток, Темари, что с тобой происходит? Это он, да?       — Кто?       — Тот мутный тип с холма! Только скажи мне, я с ним быстро расправлюсь! Если ты умрёшь от тоски, всю работу придётся делать мне, потому я лучше пришью его. — Эта милая забота заставила Темари улыбнуться. Отношения у них с братом всегда были странные, но в любви сомневаться не приходилось.       — Спасибо, мелкий. Но думаю, что способна постоять за себя сама, — она сказала это, сделала шаг, и мир вокруг поплыл. Цветные пятна заскакали перед глазами, в резко похолодевшие ладони воткнулись сотни игл, а ноги предательски подкосились. Она попыталась схватиться за стол, но ткани, лежащие на нём, не дали ей зацепиться за скользкую поверхность.       — Ты даже на ногах уже устоять не можешь, бедовая, — услышала сквозь гул в ушах далёкий голос брата, вовремя подхватившего её и не давшего удариться головой об пол.

***

      Очнулась Темари в своей постели поздним вечером. Окно было открыто, вечерняя прохлада выдворяла дремоту из комнаты, а голова была на удивление ясная. Пустота. Ощущение полной опустошённости внутри не отягощало, напротив, она думала, что ветер способен унести её отсюда туда, где тишина будет вечной. Эти размышления прервал китовий плач желудка, и она машинально взглянула на прикроватный стол:       — Лепёшки… — протянула она и потянулась за едой мертвенно бледной ослабевшей рукой. Поев, она уставилась в окно. Луна была такая же бледная, как и она; то прячась за облака, то выглядывая снова, она создавала ощущение качки, словно Темари лежала не в кровати, а на воде, которая несла её в лишь ей одной известном направлении.

***

      Темари сидела на полу и напевала песенку себе под нос, в то время, как мама заплетала ей косу. В мозг въедался мотив, но слова ускользали, как это обычно бывает. Единственное, что она запомнила очень чётко — это фразу про змеиную иглу, будто она что-то значила:       — Будто ты меня сшила змеиной иглой, ла-ла-ла, ла-рэ-лай-ла, ла-ла-рэ-ла… Матушка, что за змеиная игла?       — Она оберегает весь наш род уже очень давно. Когда-то твоя бабушка сшила ей мою гордость, а скоро я передам этот шов тебе.       — Что значит «сшила гордость»?       — О, детка, этот шов непростой, и шьют этой иглой вовсе не по ткани. Вонзают вдоль позвоночника её, сшивая лопатки, от чего осанка становится ровная, грудь вздымается, и подбородок вздёргивается вверх. Гордость — это то, что не позволяет тебе впускать и выпускать чувства из груди, припечатывая душу к телу так, что забрать её не может даже сама Смерть.       — Какова цена? Не может же она давать бессмертие, не требуя ничего взамен?       — Полно, не забивай себе голову! Просто знай, есть у тебя защита от всего, что может тебе навредить, — мать доплела косу и подтолкнула Темари к выходу.

***

      Очнувшись, Темари не сразу поняла, где находится. Всё было реально до ощущений, будто это был не сон, а забытое по какой-то причине воспоминание.       «Игла, что защищает род? Матушка должно быть хранит её у себя. Если она вообще существует, и я не сошла с ума» — мысли ускользали и путались, но жгучее любопытство одолевало её. Темари не придумала ничего лучше, чем отправится к тому, кто должен был знать о вещице, способной противостоять его чарам, — к Субботе. Сама не понимая, чем движима, она накинула кимоно, ничуть не заботясь о том, как выглядит, и выскочила на улицу, где прохлада безжалостно заползала за шиворот и под подол, заставляя вздрагивать от каждого движения ночного холодного воздуха. Суббота ждал её чуть поодаль от мастерской и вовсе не выглядел удивлённо:       — Темари, — выдохнул он. — Впервые вижу тебя в домашнем кимоно, и намерен отдать должное — даже в нём ты выглядишь невероятно.       — Довольно. Рассказывай, что за игла? — кулон из обсидиана на шее не давал ему проникнуть в её разум, её рационально-мужская часть возобладала над чувствами, даже держалась Темари иначе: твёрдо стояла на широко расставленных ногах, руки были сложены на груди в защитном кресте, глаза были прищурены, будто она старалась разглядеть что-то глубже в своём собеседнике, оценивая каждую деталь его мимики и жестов.       — Так вот какие черты так не нравились в тебе твоей матери… — сердце Темари ёкнуло, но виду она не подала. Казалось, он играет в какую-то свою игру. — У неё есть способ защитить тебя от меня. Змеиная игла — тоньше волоса, но крепче алмаза, способная проникнуть в самое естество твоей натуры, делая тебя недосягаемой для меня и любых проявлений чувств.       — Что взамен? Ты же лоа, не может быть настолько просто.       — Конечно. Рад, что мы так хорошо стали понимать друг друга, — он протянул руку к её щеке, но она отстранилась. После неловкой паузы он хмыкнул и продолжил: — Обережный шов можно сделать только из нити жизненной силы, одной иглы недостаточно. Слышала выражение: «Длинная нитка — ленивая швея?» Оно пошло от рода швей-вуду. Этот шов они передавали из поколения в поколение, от матери к дочери. И с каждым разом потери нити были неизбежны. Изначально нить была настолько длинной, что путалась, завязывалась в узлы, сплеталась, подобно судьбам на карте мироздания. И чем длиннее была нить, тем дольше жила швея, потому как мать отдавала ей свою жизненную энергию, которую она в свою очередь отдавала дочери.       — Что станет с матушкой, если она пришьёт моё тело к душе?       — Я заберу её, — он сказал это и пристально заглянул ей в глаза, надеясь на реакцию, но она была словно не здесь, вникая при этом в каждое слово. — Нить, которая держит её в этом мире, перейдёт к тебе, и тогда я не смогу увести тебя, но матушке придётся отправиться со мной.       — Не будет этого, — она была решима. — Я не позволю тебе забрать у Канкуро мать.       — Милая, мне не придётся просить твоего позволения. Ты сама попросишь её сделать это, — он закурил вишнёвую сигару и растаял с облаком дыма. Вдохнув его пьянящий аромат, Темари обнаружила отсутствие камня на шее, почувствовав одновременно облегчение, страх и тоску по чёрным глазам учителя танцев…

***

      Кровь бьёт в висках, пульсируя одной-единственной мыслью. Влажные руки теребят край нового кимоно, законченного час назад. Угловатые плечи; пояс, вьющийся змеёй вокруг талии; прохлада струящегося до пола атласа, вздымающая грудь, дышащую урывками; тонкие открытые запястья и широкие, длинные зелёные рукава, напоминающие крылья — броня, надетая на нагое тело, тонкая грань между дозволенным и трепещущим. Белое покрывало скрыло ночную гостью. Туман везде: вокруг, в голове, за окном. Но эти глаза смотрят сквозь: сквозь время, пространство, и «броню», видя каждое желание, заглядывая за грудную клетку, в которой томится сердце, готовое провалиться в небытие от того, как он смотрит. Она не видит его, только ощущает этот пристальный взгляд, трогающий её в самом прямом значении этого слова.       — Прекрасна, как и всегда, — тихий полушёпот донёсся слева сзади, над самым её ухом, вызывая волну мурашек. Его тень скользнула к её ногам, и тело оцепенело в ожидании команд хозяина. Первыми отказали ноги — будучи до этого натянутыми, словно струны, как у зайца перед прыжком, теперь они стали мягкими, словно ветви ивы, и гнущимися в коленях, как у тряпичной куклы. Оцепенел живот, собрав все чувства в тугой узел чуть ниже пупка. Грудь забыла, как дышать. Руки повисли, как плети.       — Станцуй со мной, — тихо, но глубоко попросила она. Он молча отошёл от неё на достаточно большое расстояние — от чего пауза после её слов казалась бесконечной — и всё ещё держа её тело в ожидании, поклонился и ответил:       — С удовольствием. Я выбираю вольту². Соблюдай дистанцию, — она сделала глубокий реверанс, после чего он подошёл и взял её за руку, поднимая с приседа.       Медленный, но широкий танец с условностями, в которых приближаться друг к другу можно было только по мере развития, сдерживал и от того кружил голову всё больше. Напряжение всё нарастало, с каждым шагом хотелось сокращать дистанцию, но тень, управляющая её телом, не давала этого сделать. Третий круг, и он берёт её за бёдра: правое бедро к правому бедру, они почти касаются друг друга, но непреклонный танец снова требует дистанции — ногу в сторону, поворот. Шаг на неё, шаг на него, и он подхватывает её на руки, бережно держа за живот одной рукой и за талию — другой. Каждое его прикосновение откликается жаром — между его ладонью и её кожей лишь тонкая ткань, но она хочет большего, ненавидя эту преграду и эти условности. Ещё круг, и она снова в его горячих руках. Поддержка отпечатывается каждым касанием в бледной коже. Он стал грубее. Пальцы впиваются в плоть, нет больше того бережного касания, что было вначале.       Когда он опустил её на пол, его тень отступила. Больше ничего не сдерживало её. И она рванулась в его сторону так, как судорожно припадают к воде в момент жажды. Она коснулась его бледных губ, и мир исчез. Почувствовав ухмылку, она предпочла не обращать на это внимание — желание полностью затуманило разум. Её юноша здесь. Всё нутро сейчас сосредоточено на губах — в этой маленькой точке соприкосновения, поглощающей и ослабляющей её всё сильнее и ставшей той самой точкой невозврата.       Тумблер сорван. Бушующая кровь, полностью возобладавшая над разумом требует выхода того напряжения, которое создала вольта. Запретный плод слаще всякого другого. Здесь и сейчас нет места мыслям о последствиях. Чистая сжигающая страсть. И вот уже точек становится больше: руки, шея, горящее лицо, пылающая грудь и подрагивающая от холодного атласа кимоно спина.       Дрожащие пальцы пытаются справиться с поясом. Их накрывает горячая, железно-спокойная ладонь. Пальцы тянут за край пояса, и он послушно, словно змей, сползает, раскрывая полоску бледной кожи, тянущуюся от шеи и теряющуюся где-то в ногах. Паническая судорожная страсть сменилась чётким и уверенным «да», делая каждое движение размеренным, каждый взгляд тягучим и долгим, каждое прикосновение осознанным. Поцелуи стали нарочито глубокими и длинными, кимоно скользнуло с плеч, заставив руки машинально прикрыть наготу, на что он сказал:       — Я видел твою душу, дай мне полюбоваться твоим телом, — фраза растеклась негой по затылку, и он мягко отстранил её тонкие запястья, обнимающие собственную грудь, заставив их обвить его шею. Рубашка по-прежнему препятствовала тому, чтобы почувствовать его тело. Он стал спокойно растёгивать пуговицы одну за другой, пока не упёрся в брюки. Она потянула за ворот рубашки вверх и наконец смогла прижаться к его горячей груди ещё до того, как рубашка с недовольным шелестом коснулась пола зала.       Луна освещала каждый изгиб тела, персонажи мозаики щурились красными лучами, стыдливо уводя глаза, а под своды зала уносились стоны, звучащие слаще любой музыки, какая играла здесь.       А наутро всё закончилось…