Пришей моё тело к душе

      Она ворвалась в зал как ураган, подобно ветру в окно, которое забыли закрыть перед грозой; так, словно от её появления здесь зависела её жизнь, будто не вдохни она этот вишнёвый смог, в лёгких закончится кислород, способный на ближайшие две минуты продлить её существование в этом бренном мире. Но здесь было на удивление тихо: только эхо гуляло под высоким сводом зала и воровато уносило к потолку каждый её шаг и шелест тяжёлого подола. Окликнуть учителя в этом храме было подобно преступлению, и она выбрала самую простую стратегию: ждать. Если он позвал, значит не мог не прийти, да и она так торопилась, что скорее всего прилетела сюда раньше назначенного времени, счёт которому просто терялся здесь.       На её шее красовался камень, красотой который уступал только её лазурным глазам, но настолько на них похожий, что долго на него смотреть не получалось: возникало ощущение, что он заглядывает в душу, будто у него у самого есть душа; будто он способен показать самую изнанку естества и достать через взгляд, прикованный к нему, самые потаённые желания и чувства, те, что мы так тщательно запираем на десятки замков норм приличия и самообладания, но те, что оживают в темноте и не дают уснуть ночами.       Она стояла посреди зала, сложив руки у талии и направив взор вникуда, словно была вовсе не здесь, как будто она кукла, ожидавшая завода ключом где-то в области лопаток. В зале как и всегда царил полумрак, но сегодня он был гуще обычного, поэтому разглядеть что-то дальше вытянутой руки не представлялось возможным. Не задумываясь об этих странных изменениях в пространстве, она просто принимала действительность как данность и ждала. Без мыслей в голове и каких-то намерений. Не загадывая, что будет сегодня, какой между ними может состояться диалог. Просто поддалась течению и расслабилась — будь что будет: всё равно предугадать его действия, как и собственную реакцию, было не в её силах. А может напротив, она настолько была уверена в каждом его шаге, что от этого сходила с ума, и просто уже не пыталась сопротивляться.       — Ты пришла, моя дорогая Темари, — голос, значительно ниже и властнее, чем обычно, доносился отовсюду, понять откуда с ней говорят она не могла. — Ты подготовилась, я рад, — рядом с девушкой возникло облако вишнёвого дыма, вдохнув который, она словно прозрела и увидела перед собой человека.       — Шикамару? — только и смогла произнести девушка, увидев перед собой рослого темнокожего мужчину, с черепом на лице и держащего в руках сигару, которая источала этот опьяняющий вишнёвый аромат. Скользнувшая к ней тень, поработившая тело, не оставляла сомнений — это учитель, но что с ним? Где бледнолицый юноша, такой утончённый и ласковый, почему он выглядит иначе?       — Слишком много вопросов в такой светлой голове, — он будто прочитал её замешательство по лицу, сменявшему выражения, как перчатки. — Я решил открыться тебе. Перед тобой собственной персоной лоа Смерти, Барон Суббота. Ты видишь меня настоящего, потому что на твоей шее есть это, — длинные чёрные пальцы подцепили кулон и с силой рванули на себя. В момент, когда кожа на шее покрылась мурашками от ускользнувшего украшения, в глазах словно возник морок: юноша, стоящий перед ней, дёрнулся, будто на него накинули покрывало, и сменился. Чёрные глаза, бледная кожа, щуплое телосложение, но тот же пронзительный, заглядывающий в душу взгляд — «тот» Шикамару вернулся. Он склонил голову, не отрывая глаз; поднёс к губам её ладонь и мягко поцеловал, чуть прикрывая веки от удовольствия и вдыхая запах её кожи; не разомкнув руки, обошёл девушку и оказался за её спиной. Она заворожённо стояла, боясь пошевелиться, и ждала дальнейших его действий.       — Дыши, — раздался шёпот над самым её ухом, что заставило девушку вздрогнуть и покрыться мурашками до самых коленей и кончиков пальцев рук. Он заботливо убрал ей на плечи пряди белых волос и занёс руку с кулоном к шее, чтобы вернуть его на прежнее место. Когда застёжка звякнула в его руках, он коснулся пухлыми влажными губами её плеча, и она резко развернулась.       — Что ты сделал со мной? — произошедшее до этого шоу не разъясняло ровным счётом ничего, Темари только начала сомневаться в своей адекватности, это вводило её в ещё большее замешательство, она отказывалась верить своим глазам и не понимала, что происходит.       — Мы наконец подобрались к чувствам. И я решил, что будет честно, если ты узнаешь обо мне правду.       — Какую правду? Что я спятила? Кто ты? Что это за маскарад? Как ты это делаешь? — она блуждала по нему непонимающим взглядом воспалённых красных глаз.       — Я — лоа. Воплощение Смерти, Барон Суббота, — он говорил медленнее и тише, теперь он понял, что напугал её.       — Что ты сделал с тем юношей? — она перебирала варианты его преображения в голове.       — Ни-че-го, — он оставался спокоен и всем своим видом пытался внушить это спокойствие Темари. — Этот образ ты выбрала сама. Ты видела меня таким, каким хотела видеть. А сейчас камень показывает тебе реальность, без масок, без надуманных образов и искажений. Это, — он показал на её шею, — своего рода защита от моих чар.       — Чар? — она тронула кулон похолодевшими пальцами.       — Именно. Послушай, ты особенная, — он опустил взгляд, улыбнувшись каким-то своим мыслям, и вернулся к ней уже с другим, не напускным томным взглядом, а заискивающим, ищущим ответы в её глазах. — Я пока не понимаю, что происходит, но обещаю рассказать тебе всё. Может, тогда я пойму сам, что случилось. Просто доверься мне, как во сне, ладно? — он убрал прядь волос ей за ухо и нежно тронул её за подбородок. В этих прикосновениях не было сдерживаемой до этого мужской силы и похоти, будоражащей кровь, только отеческая нежность. Так касаются маленькой девочки, когда хотят успокоить. От этого преображения Темари передёрнуло. Она совсем не понимала, что происходит, и как ей вести себя с незнакомым ей мужчиной. Её сердце бешено колотилось, и по венам тёк страх. Невольно она стала прислушиваться к себе и ловить себя на мысли, что чувства, которые она испытывала к Шикамару были сильнее её, будто овладевали ей также, как он владел её телом с помощью своей тени. Она не могла думать ни о чём, только о его глазах, о прикосновениях и прокручивала в голове каждое его слово, въевшееся под кожу. А то, что она испытала сейчас — был страх. Ни с чем не сравнимая жуть. Именно так, подумалось Темари, всем своим естеством, жизнь внутри боится смерти. И ей пришло осознание:       — Ты заберёшь меня? — она остановилась. — В мир мёртвых? — и словно вся жизнь перед глазами на смертном одре, в её голове пронеслись события последних дней и слова матери, которым в моменте Темари не придала никакого значения: разбитая крышка чайника, чай, разлитый ей к праздничным угощениям, примета и матушкина фраза про расплату.       — Не сейчас. Идём, — он открыто протянул руку. Её не сдерживала его тень, он не принуждал её, он ждал доверия, а не привычного подчинения. — Я не причиню тебе вреда. Обещаю, — сама не понимая, чем движима, она вложила свою вспотевшую ладонь в его горячую руку, и в мгновение ока они оказались на берегу.       — Это?.. — он кивнул, не дожидаясь вопроса.       Она видела это место в своих снах. Они с Шикамару сидели на берегу и рассуждали о том, что было по ту сторону. Сейчас он будто повёл её по задворкам её собственного подсознания.       — Ты удивительная, — это было сказано не как комплимент, а как констатация факта. — Ты сказала, что путь, который приведёт тебя к гибели ничто в сравнении с…       — Чувством счастья, испытанным в прогулке по лесу, — она закончила за него.       — Да. И именно тогда я понял, что ты должна знать, кто я. Ты одна из немногих, если не единственная в этом мире, способна понять саму Смерть, и что движет мной. Я расскажу тебе всё, а ты сама рашишь, что делать с этим знанием.       — Я сошла с ума, — она удручённо села на траву. Её перешитое за ночь короткое зелёное платье солнцем раскинулось, пряча колени, только носки туфель торчали сзади; лиф платья совсем не выглядел, как изначально: теперь спина была открыта до самой поясницы, и тонкие торчащие лопатки, подобно непроклюнувшимся крыльям остро торчали на неуверенно ссутуленной осанке; шлейфа больше не было, но на плечах была прозрачная шифоновая накидка, что тонкой гранью защищала кожу от порывов ветра и саму Темари от похотливых и осуждающих взглядов. Весь наряд теперь кричал о хрупкости девушки и её уязвимости, она чувствовала себя оголённым нервом, и эта голая спина, покрывающаяся мурашками от дуновений, осознаний и открытий была ничем иным, как символом её нынешнего состояния.       — Отчасти. Хотя я предпочёл бы несколько иную терминологию. Ты была одержима. Ты потеряла сон, аппетит, всё, чего ты хотела — быть рядом со мной и вдыхать аромат вишни. Тебе не нужны были другие люди, ты чувствовала влечение, желание. Это моя сила. Я действую так на всех девушек. Они хотят меня. А точнее идеальный образ, который создаёт каждая из них в своей собственной голове. Поэтому я выглядел иначе. Я управляю этими желаниями, снами и тенью. Образ Шикамару — это то, что выдало твоё подсознание на мои манипуляции с реальностью. Ты сама создала учителя танцев, он говорил и вёл себя так, как ты сама хотела, поэтому ты влюблялась в него всё сильнее и одержимость усиливалась. А обсидиан — камень на твоей шее — снимает все мои чары, защищает тебя, и ты видишь неискажённую реальность, ты видишь моё истинное лицо и намерения. Я — лоа, это моя природа, я прихожу в мир живых для того, чтобы забрать чью-то жизнь. И очередной жизнью должна была стать твоя. Но что-то надломилось во мне самом ещё при нашей первой встрече. Ты была настолько доверчива, так открыта и бесстрашна, что я решил залезть в твою голову — думал, ты водишь меня за нос, будто я сам попался на чей-то крючок. Но ты была честна со мной даже во сне — это мир, который не поддаётся сознательным суждениям и логике, там люди поступают так, как велят им чувства в данный момент, там живут истинные мотивы и желания. И даже там ты была готова погибнуть, но чувствовать сполна. Выходит, твоя одержимость была осознанной. Не просто сиюминутным желанием под действием чар, а истинным чувством. И я впервые к живой девушке почувствовал трепет и нежность. Ты словно сломала моё смертельное равнодушие. И я теперь не знаю, что делать.       — Делать с чем? — она произнесла это тогда, когда пауза после его слов затянулась.       — С твоей душой, — он взглянул на неё взглядом полным отчаяния и безысходности. Ей захотелось отсесть от него подальше. — Я должен забрать душу, но я не могу причинить тебе вред. Твои глаза словно околдавали меня с первого взгляда. Из-за этих противоречий своей природы и несвойственных мне, лоа, чувств, я прогнал тебя. Думал, так будет лучше. Думал, что тебе станет легче. Что это просто моя сила, что одержимость пройдёт, да только я сам стал одержим и я не могу уйти обратно без тебя. В итоге я завис между мирами: мне нет пути в мир мёртвых, потому что я не могу навредить тебе, но я не могу остаться в мире живых, потому что мне здесь не место.       — То есть, чтобы спасти тебя, я должна умереть?       — Этого не будет. Я не смогу забрать твою душу. Но я не могу уйти отсюда без души, нужен баланс. И мне придётся сделать страшную вещь. При этом ты останешься жить и сама выберешь, знать тебе об этом разговоре или продолжать находиться в неведении, ведомой только плотскими желаниями, гормонами, иллюзорной любовью к идолу из твоей головы. Или жить с непомерным чувством вины, зная, кто я, и что это мне пришлось отнять у тебя самое дорогое.       Он не дал ей ответить. Пруд и поле шалфея растворились во мраке зала. Тень снова скользнула к ней, лишая возможности двигаться самостоятельно. Это было танго. Танго втроём: Темари, Шикамару и лоа Смерти. К одному она чувствовала желание, стремление. Она не осознавала, что полюбила незнакомого человека, просто создав его образ в своей голове. Она придумала, что он сильный, но мягкий; что его власть позволяет ей быть слабой и просто следовать за ним тенью; придумала, что он способен чувствовать также, как и она, растворяясь во взглядах и прикосновениях. Но он был иллюзией, фантазией воспалённого мозга, одурманенного вишнёвым табаком. И это перемешивалось с истинным чувством страха, опасности, раздражения и осознания собственной слабости перед неизбежностью. А ещё вины за свою уникальность и за то, что из-за страха придётся смириться с тем, что погибнет кто-то другой, чтобы она осталась жить. Эта круговерть чувств, сменяющих друг друга и опьяняющих разум, растекаясь ядом по венам, сменяла восторг на жгучую боль, эйфорию на безутешную тоску, удовольствие на зияющую в груди дыру одиночества. Вот камень приятно холодит кожу, и она в руках Субботы, осознающая свою слабость от чувств к демону, которые поменяли её представления о добре и зле, стёрли грань между чёрно-белыми понятиями. Он срывает кулон с её шеи, и её ведёт Шикамару, пожирающий её взглядом, греющий жгучим теплом, сдерживающий свою силу, но оставляющий глубокие отпечатки на коже оголённых лопаток. От его запаха кружится голова; в этом взгляде хочется остаться навсегда; шёпот восьмёрок, холодивший плечи мурашками, подобно молитве хочется слышать вечность… И снова боль вперемешку с удовольствием, самоистязание с исступлением, похоть с горечью… Когда этот безумный танец закончился, она была обессилена.       — Занятие окончено, — начал Суббота. — Ты была восхитительна в этом трио, — закончил Шикамару, — Темари тряхнула головой, забрала у него из рук кулон и поплелась в сторону подножия холма, где на окраине деревушки Энобизака стоял её маленький домик, неспособный вместить всего, что она пережила за этот вечер, и она направилась в мастерскую.