(don't) save me

      Чимин, кажется, начал лучше понимать настроение Юнги, поэтому до самого вечера они шли молча. Юнги нуждался в этой тишине, а Чимин любезно ее предоставил, буквально наступая себе на горло ради этого, потому что, Юнги знал, поболтать младшему хотелось до безумия, но он благоразумно молчал и тихо ступал следом, лишь изредка тяжело вздыхая от невозможности выплеснуть эмоции. Юнги с кашей в собственной голове разобраться так и не смог, вернее, даже особо не пытался, пустив все на самотек и оставив в голове лишь единственную мысль, которую характеризовал целью — дойти до Кванакку. Все остальное, решил Юнги, — это то, что не должно занимать его голову и отвлекать от главной задачи. Выжить и добраться до церкви в Кванакку. Звучит не особо сложно.       Пару раз они столкнулись с зараженными, которых Юнги издалека убил из лука, но в целом путь был гораздо легче, чем до этого. Юнги даже уверовал в собственную удачу, потому что настолько спокойного дня у него не было давным-давно. Внутри него, конечно, все еще гнездилось что-то беспокойное, не дающее в полной мере расслабиться, но это скорее было побочным эффектом внезапного откровения о прошлом, нежели вопросом выживания.       Когда небо стало приобретать мутный темно-серый оттенок, готовый превратиться в ночную чернь, они, наконец, вышли к реке Хан. Юнги с самого утра, конечно, чувствовал себя отвратительно из-за недосыпа, но в течение дня ему слегка полегчало, так что он решил, что лучше всего не задерживаться здесь, как можно быстрее перебраться через реку и устроить привал уже на другой стороне. Ближе всего был район Сонгпа.       Юнги недовольно вздыхает, понимая, что вот они — проблемы.       Потому что все мосты через реку наполовину разрушены, а на сохранившихся участках настолько много зараженных, что даже приблизиться туда не представляется возможным. Когда в последний раз у Юнги была необходимость перебираться через Хан, он пользовался моторной лодкой, которую потом где-то бросил, но, кажется, это было на другой стороне, он уже не помнил.       — Спустимся к самой реке, где-то наверняка есть лодка или вроде того, — негромко роняет Юнги, а Чимин как будто облегченно выдыхает, услышав голос доселе молчащего почти половину дня спутника.       — А если не найдем лодку, то что будем делать? — спрашивает он, и Юнги почти уверен, что Чимину на самом деле глубоко плевать, что они будут делать, просто ему нужно было убедиться в том, что Юнги готов продолжать диалог, каким бы бессмысленным он не был.       — Что-нибудь придумаем, — отвечает Юнги, хмыкнув на слабенькую, но все-таки действенную попытку Чимина вывести его на бесполезный разговор.       Юнги перелезает через ограждение и неспеша спускается к самой кромке воды, прислушиваясь к окружающим звукам. Вокруг тихо, только с моста неподалеку слышатся выкрики зараженных, а в небе — тревожный клекот птиц.       — А что…       — Чимин. Замолчи, — тихо, но серьезно говорит Юнги, стрельнув недовольным взглядом в мгновенно стушевавшегося младшего, — Ты слишком громко и слишком много разговариваешь. Мы рядом с рекой, звук разносится далеко. Хочешь приманить еще одну толпу зараженных, как сделал это вчера? Тебе мало было? Или, может, давно с военными не встречался?       — Я их не разговорами приманил, — недовольно бубнит Чимин, а Юнги закатывает глаза в раздражении.       — Какая, мать ее, разница, чем ты их приманил, я тебе говорю, что ты сейчас можешь повторить вчерашний случай. Соскучился по беготне? Твоя больная нога еще одной пробежки за такой короткий срок вряд ли выдержит.       — Мне уже лучше, рана почти не кровоточит больше, — негромко отзывается Чимин, неловко ковыряя носком кроссовка влажный песок и напоминая собой провинившегося школьника.       — Безмерно за тебя счастлив. А теперь заткнись уже, в конце концов, — недовольно рычит Юнги, и Чимин, в кои-то веки, захлопывает свой болтливый рот.       Юнги вздыхает, едва слышно бурчит себе под нос что-то похожее на «за что мне это?» и идет вдоль грязного, заваленного мусором и трупами, берега. Чимин, насупившись, идет след в след, решив, видимо, не испытывать терпение Юнги. Юнги решает дойти до одного из мостов, потому что, он уверен, где-то под ним наверняка должна быть лодка. Путь не очень долгий, можно не очень спеша дойти минут за пятнадцать, но Юнги все равно немного ускоряется, потому что небо становится все темнее, а переплавляться ночью будет не самым лучшим решением. Им бы успеть скрыться где-нибудь до наступления темноты, которая совсем скоро черным полотном обрушится на сеульские улицы.       Возле реки влажно и холодно, а еще отвратительно воняет сыростью, тиной и разложением. Разбухшие синюшные тела людей и зараженных усеивают берег реки в таком огромном количестве, что кажется, будто он сплошь состоит лишь из одних только трупов. У самой кромки воды даже песка не видать — лишь мертвые тела и бесконечные горы мусора. Запах настолько невыносимый, что буквально выбивает слезы даже у Юнги, который к адской вонище, витающей всюду в городе, практически привык. Чимин сдавленно кашляет в кулак и закрывает нос воротником куртки, жмурясь от отвращения.       — А в воде зараженные не водятся? — внезапно спрашивает Чимин, мучительно закашлявшись.       — Понятия не имею. Нет? С чего бы им там водиться, они что, ёбаные амфибии, чтобы еще и под водой жить? — раздраженно отзывается Юнги и тоже кашляет от забившегося в нос отвратительного сладковатого запаха разложения, — Заткнись, бога ради, как ты вообще можешь разговаривать, когда такая вонь стоит. Меня вывернет сейчас.       Чимин глубже зарывается носом в воротник и больше не открывает рот, потому что, кажется, тоже с трудом держится, чтобы не выблевать весь тот скудный ужин, который они съели часа полтора назад.       По мере приближения к тому, что когда-то было мостом, трупов и мусора становится еще больше. Разбитые машины, вылетевшие с трассы, грудами металлолома валяются под мостом, как и бесчисленные тела, покрывающие берег и кое-где качающиеся на легких речных волнах.       Живых зараженных пока не видно, но зато очень хорошо слышно — на мосту, кажется, их несколько десятков, судя по оглушительным воплям. Юнги молится, чтобы поиски были не напрасными и какая-нибудь лодка действительно находилась здесь. Он почти уверен, что что-нибудь найдется, потому что как военные, так и ублюдки из Йонгсанку пересекают реку с помощью лодки, вероятнее всего бросая ее где-нибудь у берега.       Юнги шустро виляет между грудами металлолома и трупов, не переставая надеяться на удачу, и, бинго, натыкается взглядом на моторную рухлядь. Именно рухлядь, потому что иначе это корыто назвать нельзя. Юнги разочарованно шипит себе под нос, но уговаривает себя не быть таким неблагодарным и порадоваться хоть такой, но лодке. Спасибо хоть за это.       Лодка действительно выглядит не самым лучшим, а, главное, надежным образом — дно, кажется, не пробито, но похоже на то, что тонуть это древнее ведро может начать даже если на него просто дунуть. Юнги недовольно поджимает губы и отвязывает лодку от мостовой балки, к которой кто-то ее очень надежно примотал.       Юнги кивает Чимину, и вдвоем они быстро толкают развалюху к воде, раскидав по дороге несколько трупов. Чимин торопливо залезает внутрь лодки, слишком сильно раскачивающуюся на воде, и подает руку Юнги, который, словно не замечая этого, запрыгивает сам, откинув со лба взмокшую черную челку. Поблизости внезапно слышится агрессивный вопль зараженного. Юнги тихо матерится, глядя на берег, который все еще слишком близко и на который начинают сбегаться десятки зараженных, вероятно, услышавших чужеродный шум.       — Прикрой меня, пока я завожу эту колымагу, — бормочет Юнги, возясь с мотором и уповая на то, чтобы эта развалюха вообще завелась.       — Не то чтобы я хорошо стрелял… — неловко произносит Чимин, но достает пистолет.       — Блять, нет, не из пистолета, дурак. Лук возьми, так тише будет, а то сейчас шмальнешь на всю округу, — раздраженно огрызается Юнги, торопясь еще сильнее, потому что на Чимина надежды особо нет, а зараженные ждать не будут.       — Я не умею из лука, — почти шепотом произносит Чимин, испуганно косясь на Юнги.       — Кто бы, сука, сомневался, — рявкает Юнги и, наконец, заводит мотор.       Лодку пару раз сильно дергает, так, что Чимина откидывает к правому бортику, но потом ход становится мягче, и безумно громкая, к недовольству Юнги, развалюха, наконец, отплывает от берега достаточно далеко, так, что только что доковылявшие до воды инфицированные достать их уже не в силах.       Юнги выравнивает лодку и, наконец, позволяет себе свободно выдохнуть. Сегодняшний день он может назвать одним из самых удачных за все время его выживания — они смогли обойтись без прямых столкновений с зараженными, никто не покалечился, расстояние преодолели буквально колоссальное, с учетом того, как медленно они двигались предыдущие дни. Осталось лишь реку пересечь без проблем и добраться до каких-нибудь апартаментов, где можно будет заночевать. Юнги смотрит на стремительно темнеющее небо и чуть ускоряет лодку — у них есть не больше часа до того, как окончательно стемнеет.       Тихий плеск воды, который за шумом мотора слышно довольно слабо, все же приносит небольшое успокоение. Лодка, которую Юнги у берега готов был проклясть за внешнюю ненадежность, оказалась довольно быстрой и маневренной, хотя особо сильно менять траекторию движения Юнги не приходилось — им просто было важно напрямую пересечь Хан и оказаться на другом берегу.       То, что в этой блядской жизни никогда ничего не бывает нормально, Юнги понимает ближе к берегу, до которого осталось метров двадцать от силы.       Потому что долбанная лодка внезапно глохнет и останавливается, и завести ее, как бы Юнги не старался, уже не получается.       Юнги несдержанно матерится себе под нос и накидывает на плечи стянутый до этого рюкзак.       — Заглохли? А как до берега доберемся? — задает логичный, но абсолютно неуместный вопрос Чимин, и Юнги, поджав губы, недовольно отвечает:       — Вплавь.       — Но я не умею пла… — начинает Чимин, когда Юнги, не дослушав, прыгает в ледяную ноябрьскую воду, -…вать.       Юнги ненавидит воду. Вернее, Юнги ненавидит быть в воде. Он ненавидит быть в воде настолько сильно, что это может сравниться лишь с его ненавистью к тому, во что превратился мир во время эпидемии. Быть в ледяной воде, которая, по ощущениям, пронзает все его тело насквозь миллионами острых шипов, для Юнги ненавистно вдвойне. Он как можно быстрее гребет к берегу, когда внезапно слышит позади себя всплеск и какое-то бульканье. Обернувшись через плечо, Юнги позволяет себе выматериться так грязно, как не ругался никогда.       Воду Юнги ненавидит также сильно, как ненавидит сейчас Чимина, который бесформенным мешком плюхнулся в реку, забарахтался в ней и, пару раз булькнув для виду, начал тонуть.       Юнги клянется себе, что, когда они вылезут на берег (если вылезут, в чем он уже не так уверен), он придушит Чимина собственными руками с особым изощренным удовольствием. А пока что он гребет в обратную сторону и подхватывает это бултыхающееся нечто за шкирку, держа так, чтобы он не захлебнулся. Чимин работу ему нисколько не облегчает, дергаясь под водой в тщетной попытке нормально плыть, но все, чего он добивается — это гневного крика Юнги.       — Успокой, нахуй, свои конечности и плыви нормально. Я не собираюсь подыхать в сраной реке из-за того, что болван по имени Пак Чимин не умеет плавать!       На Чимина, кажется, это действует отрезвляюще, потому что судорожно дергать конечностями он перестает, но Юнги от этого легче не становится. Чимин все еще безвольной тушей тянет его вниз, с чем Юнги с упрямством барана пытается бороться.       Берег кажется таким близким, но таким далеким одновременно, и каждый метр дается безумно тяжело. Ледяная вода сковывает тело словно стальными щипцами, не давая нормально вздохнуть. Бьет крупная дрожь от дикого холода, прошибающего прямо насквозь, а зубы стучат с такой силой, что кажется, будто скоро сотрут друг друга в мелкое крошево.       Юнги выбивается из сил. Он осознает это с липким чувством ужаса и стойким желанием достичь берега во что бы то ни стало. Вытащить их обоих, прописать целебных пиздюлей Чимину и с чистой совестью отправиться куда-нибудь на ночлег. Не для того он мучился столько времени, чтобы сдохнуть в какой-то луже рядом с берегом. И плевать, что лужа — это здоровенная река, а берег словно ближе не становится. Юнги гребет из самых последних сил, с трудом держа над водой Чимина, который вроде и барахтается, как щенок, но нагрузку не уменьшает от слова совсем.       Когда Юнги в первый раз с головой уходит под воду, но тут же выныривает, он понимает, что это не просто тревожный звоночек — это чертов колокол. У него сил совершенно не остается, последние уходят на то, чтобы не потопить вместе с собой Чимина, который и без его помощи с этой задачей справляется весьма успешно, периодически уходя под воду, но каждый раз выныривая обратно либо самостоятельно, либо с помощью Юнги. Каждый чертов сантиметр дается настолько сложно, что в голову совершенно неблагородно приходят мысли и Чимина отпустить, и самому плюнуть на все и утопиться. Но железное упорство, которое в Юнги сидит, кажется, еще с тех самых пор, когда он только на свет появился, не позволяет ему сейчас опустить руки и сдаться. Ни за что, только не сегодня. У Юнги в голове оглушительным гонгом стучит лишь одно слово — «выжить». И он гребет, кажется, на последнем издыхании, но со стойкой верой в то, что в этой мерзкой ледяной воде, пропахшей чужой смертью, он не погибнет. И Чимин не погибнет, как бы он его не бесил.       Поэтому, когда под ногами Юнги чувствует зыбкое дно, он едва ли не захлебывается от счастья. С удвоенным усилием подгребая к берегу, он, наконец, получает возможность по-человечески встать на ноги, почти скуля от облегчения. За шкирку вытаскивает Чимина, который тоже, наконец, почувствовав твердую землю, с неясным хрипом почти бежит к песчаному берегу, на который сразу же падает, кашляя. Юнги валится рядом, тяжело дыша и дрожа всем телом от ужасного холода. Чимин рядом трясется еще сильнее, походя на выброшенную на берег рыбу.       Юнги переворачивается на спину и, хрипло дыша и клацая зубами от холода, смотрит в уже потемневшее мутное небо, затянутое серыми тучами. Одежда мерзко липнет к телу, холодя еще больше, а с волос льется вода, затекая за шиворот и вызывая мерзкую щекотку. Надо собрать остатки сил и встать, чтобы найти ночлег. Слишком много всего нужно еще сделать, нет времени на то, чтобы просто лежать.       И, будто в подтверждение его мыслям, где-то неподалеку слышится яростный крик Неофита. Это срабатывает куда лучше уговоров самого себя, и Юнги оказывается на трясущихся ослабших ногах в считанные секунды. Чимин, трясясь, словно осиновый лист, поднимается следом, и безмолвно следует за Юнги, который направляется в сторону первых попавшихся зданий так быстро, как только позволяют скованные холодом конечности.       Улицы оживают буквально на глазах. Чем темнее становится, тем больше зараженных появляется в поле зрения. Юнги, понимая, что сейчас они настолько слабы, что никакого отпора вовсе дать не смогут, старается идти, пригибаясь, вдоль ограждений, скрываясь за мусорными контейнерами и разбитыми машинами. Только бы не заметили, только бы не подняли шум.       Наконец, перед ними вырастает один из жилых домов, в который Юнги и Чимин юркают так быстро, как только могут. Зараженных удалось обойти без лишней суеты, и это, действительно, бальзамом на душу, потому что отбиваться сейчас от инфицированных они бы точно не смогли.       Юнги из последних сил поднимается на второй этаж и, напряженно прислушавшись, но ничего подозрительного не услышав, открывает дверь в одну из квартир. Поначалу их встречает практически мертвая тишина, а после раздается негромкое хриплое рычание. В апартаментах темно — хоть глаз выколи, поэтому появление зараженной девушки, вылетевшей буквально из ниоткуда, становится для Юнги неприятным сюрпризом. Благо, рефлексы у него срабатывают быстрее, чем замороженный мозг, поэтому, когда зараженная побегает максимально близко, Юнги со всей оставшейся у него силой пинает ее в живот, заставляя отпрянуть на пару шагов, а после — хватает первый попавшийся под руку предмет со стоящей у входа тумбочки, и разбивает его о голову девушки. Что-то, похожее на вазу, разлетается вдребезги, а зараженная от удара падает на пол, но тут же снова ползет в сторону Юнги, повизгивая и истекая кровью, но не умирая. Юнги бьет ее тяжелым носком ботинка в челюсть и, резко приблизившись, наступает со всей силы на гнилой череп, размозжив голову с отвратительным чавкающим звуком. Пнув тело ближе к двери, возле которой застыл, все еще колотясь от холода Чимин, который, кажется, едва сдерживался, чтобы не проблеваться на омерзительное зрелище, которое было в темноте не особо видно, но довольно хорошо слышно, Юнги запирает их на замок и, достав, наконец, фонарь, который, на удивление, не сдох от воды, освещает маленькие апартаменты. Прочесав всю квартиру и не найдя больше ничего и никого опасного, Юнги сразу же направляется в небольшую спальню, открывая шкаф в поисках сухой одежды для себя и Чимина. Не хватало им еще заболеть, тогда точно можно свечку за упокой ставить.       Юнги считает, что им несказанно повезло, когда находит в одном из ящиков шкафа мужскую одежду. Несмотря на то, что одежда к нему прилипла второй кожей, холод стало игнорировать куда проще, чем поначалу, поэтому Юнги даже не чувствует сильной дрожи, лишь гадкую сырость везде, где только можно, от макушки до кончиков пальцев ног.       — Переоденься, — говорит он Чимину, кидая какие-то старые, но чистые на вид боксеры, черные штаны и серую вязанную кофту с капюшоном. На Чимина за его фантастический навык попадать в неприятности и втягивать в них Юнги даже уже злиться не хочется — и без того настрадался за сегодняшний день.       Чимин трясущимися от холода руками поднимает брошенную одежду и скрывается в соседней комнате. Обычно болтливый, он, кажется, настолько сильно замерз, что даже говорить не в состоянии. Юнги находит для себя какую-то футболку, куртку цвета хаки и простые светлые джинсы. Переодевшись в сухое и бросив грязную мокрую одежду куда-то в угол, он облегченно выдыхает, усевшись на мягкую постель.       Никогда еще он так не ценил сухую одежду, как сейчас. Тепло мгновенно стало распространяться по каждый клеточке его тела, вызывая приятную сонливость. Но спать нельзя, наказывает себе Юнги, потому что ночное дежурство никто не отменял, а Чимин сейчас, очевидно, даже с такой простой задачей, как держать глаза открытыми, не справится. Юнги чертовски не выспался в прошлую ночь, и явно не выспится в эту, и это довольно сильно выматывает, на самом-то деле, но деваться некуда.       Переодетый в сухое Чимин заходит в комнату, и Юнги понимает, что тому, очевидно, нужно куда больше времени, чтобы согреться, чем ему самому. Чимина буквально все еще колотит от холода, и все его тело бьет настолько крупная дрожь, что он весь будто вибрирует и ходуном ходит, стоя на одном месте.       — Ляг и спи. Накройся чем-нибудь, быстрее согреешься, — кивает Юнги на кровать, а сам садится в небольшое кресло у туалетного столика.       — А т-ты? — еле выговаривает Чимин, оглушительно стуча зубами.       — А я дежурю. Из тебя сейчас дерьмовый дежурный, поэтому лучше ляг и спи. Если что сменишь меня, — устало выдыхает Юнги и поудобнее устраивается в кресле.       Чимин тихо роняет что-то похожее на «спасибо» и залезает в кровать, накрываясь одеялом почти с головой — только нос торчит. Юнги фыркает и отворачивается.       Первые пять минут он стоически терпит звук клацающих зубов из-под темно-синего одеяла. Звук не то чтобы сильно раздражающий, но все же немного подбешивающий.       Через десять минут Юнги поворачивается, чтобы недовольно посмотреть на Чимина. Потому что тот, кажется, даже не думает успокаивать свои стучащие от холода зубы. Юнги понимает, что, вероятно, от Чимина это не сильно зависит, но все равно звук бесит. И бесконечное шебуршание одеяла на постели тоже раздражает, потому что Чимин за эти десять минут поменял позу для сна уже раз сорок, но трястись так и не перестал.       Через двадцать минут у Юнги не выдерживают нервы.       — Да сколько можно трястись? — едва ли не рычит он, встав с места и, подойдя к кровати, ткнув Чимина в плечо.       — Как будто я с-специально, — тихо огрызается младший, максимально сжавшийся в комок на большой постели и выглядящий совсем маленьким в ворохе одеял.       Юнги тяжело вздыхает. Он пожалеет об этом. Точно пожалеет. Но сейчас он слишком задолбался.       Скинув куртку, он обходит кровать и залезает на нее с другой стороны, накрываясь оставшейся половиной одеяла. Чимин высовывает голову из своего импровизированного гнезда и настороженно смотрит на Юнги.       — Ближе придвинься и прижмись ко мне. Так быстрее согреешься, — недовольно бубнит Юнги, глядя в потолок и чувствуя себя не в своей тарелке.       — Я н-не…       — Давай без своего вечного «я не». Ты — да. Мне надоело слушать ебучую чечетку, которую выбивают твои зубы. Прижмись и все. И ты быстрее согреешься, и я перестану хотеть выбить тебе все зубы нахрен, чтобы стучать было нечем, — рявкает Юнги, не поворачивая головы.       Пару мгновений Чимин колеблется, а потом неловко подползает ближе, но все еще не касаясь Юнги, как будто все еще не веря, что тот предложил подобное всерьез.       — Ближе. Чего ты застыл в пяти сантиметрах? Я сказал можно, значит можно, — чуть смягчившись добавляет Юнги, и слегка поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть покрасневшие то ли от холода, то ли от смущения щеки Чимина.       — Спасибо, — едва слышно шепчет Чимин и, зажмурив глаза, сокращает последние сантиметры между ними, прижимаясь своим дрожащим телом к боку Юнги.       Юнги… неловко. Но эта неловкость быстро тонет в постепенно выравнивающемся дыхании Чимина. Никто из них не шевелится — один просто прижимается к другому в попытке согреться. Ничего лишнего, ничего большего — лишь касания тел и иррациональное желание помочь.       Юнги мутными сонными глазами смотрит в потолок, чувствуя, как дрожь Чимина медленно сходит на нет, а сам он, наконец, проваливается в слегка беспокойный, но глубокий сон, спустя пару минут бессознательно прижимаясь к Юнги еще ближе. Доверчиво уткнувшись носом в его плечо и несильно ухватившись пальцами за рукав футболки, он тихо посапывает, чуть морщась во сне. Юнги и сам еле держит глаза открытыми, находясь в полусонном состоянии. Все-таки дежурить лежа в удобной кровати — это дурацкая затея, а дежурить, когда под боком кто-то спит — и того дебильнее. Юнги широко зевает и бессознательно вытаскивает руку из-под одеяла, просовывая ее под голову Чимину, который сразу же начинает возиться и прилипает еще ближе, почти утыкаясь своим носом Юнги в ключицу.       Уже в полудреме Юнги слегка прижимает к себе младшего, невесомо и рефлекторно поглаживая его плечи ладонью, и, наконец, не в силах бороться со сном, проваливается в темноту, успев подумать напоследок:       «Что я творю из-за тебя, Пак Чимин. Что же я творю?»