(don't) save me

      Ночь, к радости обоих парней, прошла без происшествий. Они быстро нашли место, где смогли остановиться. Правда, в квартире помимо них было трое зараженных, которых, к счастью, парни пристрелили сразу же, как только те показались, но в целом, за исключением этого, все остальное время было тихо. Юнги спал плохо, часто просыпаясь и проверяя — все ли в порядке. Случай с Голиафом все же потряс его довольно сильно, поэтому внутреннее желание едва ли не ежеминутно проверять в безопасности ли они проявило себя во всей красе этой ночью. Но каждый раз, когда Юнги просыпался, он натыкался взглядом на спокойно сидящего неподалеку Чимина, который чаще всего бесцельно пялился либо на зашторенное окно, либо на грязный осыпавшийся потолок, и, понимая, что все спокойно, Юнги засыпал обратно.       Когда он понял, что выспаться этой ночью ему, видимо, не удастся, он медленно встал с постели и одним только кивком дал понять Чимину, что тот теперь может отдохнуть. Чимин беспокойно посмотрел на совершенно убитого бессонницей Юнги, но говорить ничего не стал, очевидно, зная, что толку от этого не будет никакого. Юнги даже позавидовал парню, потому что тот, в отличие от него, провалился в сон сразу же, как только принял горизонтальное положение.       А наутро, когда за окном забрезжил серый рассвет, они выдвинулись дальше — невыспавшийся Юнги, и все еще обеспокоенный состоянием старшего, но раздражающе бодрый Чимин.        Юнги, запретив себе думать об усталости, уверенно ведет их через Кванджингу. Этот путь длиннее и дольше, но гораздо безопаснее. Юнги долго думал над тем, какой дорогой им лучше пойти, и решил лишний раз не рисковать, надеясь, что Чимин не заметит того, что они идут более длинным маршрутом. Но Чимин, конечно, заметил, спустя полчаса пути спросив у Юнги какого, собственно, черта они идут в обход.       — Через Йонсангу было бы гораздо быстрее. Еще не поздно повернуть, сэкономим половину дня пути, — настаивает Чимин, а Юнги, напряженно пожав губы, выдавливает:       — Нет.       — Что «нет»? Давай вернемся, хён, так будет быстрее, — произносит Чимин и слегка дергает Юнги за рукав куртки, напоминая своим поведением ребенка.       — Мы пойдем отсюда, потому что так безопаснее, — непробиваемо отвечает Юнги, а Чимин недовольно хнычет.       — Что мы, с парочкой зараженных не справимся? Не думаю, что там опаснее, чем во всех других частях города.       — С зараженными мы может и справимся, а вот с людьми — нет, — выдыхает Юнги, и боковым зрением видит, с какой заинтересованностью пялится на него Чимин. Он молится, чтобы Чимин не начал задавать лишних вопросов, но Чимин, конечно же, начинает спрашивать практически сразу.       — Там живут люди? Их много? Почему ты думаешь, что они опасны? — Юнги раздраженно шипит на бесконечную череду вопросов, но Чимина уже не остановить.       — Да, там живут люди. Да, их много. По крайней мере было. Я не думаю, что они опасны — я знаю это, — размеренно отвечает Юнги, а Чимин, кажется, вновь готовится разразиться потоком вопросов, но Юнги прерывает его прежде, чем тот успеет вставить хоть слово, — И, нет, больше я ничего не скажу. Можешь захлопнуть свою варежку на ближайший час, потому что у меня уже болит голова от твоей трескотни.       Чимин, насупившись, смотрит исподлобья на Юнги злым волчонком, надув пухлые губы, и Юнги еле удерживает себя от ухмылки на такое детское поведение. Чимин и правда больше не задает вопросов, тихо идет рядом, иногда пиная попадающиеся под ноги камушки и зарабатывая тяжелый взгляд Юнги, который просто хочет побыстрее закончить этот день.       Когда они оказываются перед покосившимися и грязными воротами в детский парк аттракционов, Юнги ловит себя на мысли, что пойти отсюда было правильным решением. За два часа пути они встретили только трех зараженных, которых просто незаметно обошли, не вступая в открытое столкновение. Это можно назвать почти невероятным везением, и Юнги правда рассчитывает на то, что это везение будет сопутствовать им и дальше.       Юнги смотрит по сторонам и уверенно движется на территорию парка. Его тихим шагам вторят слегка шаркающие шаги Чимина, скрежет старенькой вывески где-то над их головами и завывания ветра, запутавшегося в бесчисленных металлических конструкциях аттракционов, некогда приносящих людям чувства эйфории, радости и адреналина, а сейчас — глухо скрипящих пустыми кабинками в мутном бездушном воздухе. Когда-то яркий и пестрый, сейчас парк напоминает лишь прежнюю тень себя — тусклый и навевающий чувство бесконечной тоски и сожаления.       Юнги мягко ступает по засыпанному палой листвой асфальту, внимательно вслушиваясь в окружающие звуки, однако, вокруг ничего не привлекает внимания. Зараженных пока не видно, и одно только это уже заставляет спокойно выдохнуть, хотя и не без толики опасения, уже напрочь въевшегося, кажется, в самую кожу и поселившегося там на постоянной основе. После вчерашних событий бдительность Юнги возросла в геометрической прогрессии, но даже он сейчас понимает, что в этом мертвом парке им едва ли что-то грозит. Местность относительно открытая, обзор хороший, и пока никакой опасности не видно даже близко. Поэтому Юнги чуть спокойнее выдыхает и даже позволяет себе немного расслабить напряженное и готовое к вечной борьбе тело.       Чимин идет чуть позади и с интересом разглядывает пестрые карусели, горки и сдутые батуты. Поскрипывания кабинок аттракционов, мимо которых они проходят, звучат жутковато в абсолютной тишине, не наполненной детским смехом и веселыми возгласами развлекающихся ребятишек. Юнги время от времени поглядывает на Чимина, который с грустной улыбкой смотрит на маленькую детскую карусельку с лошадками и пустые ларьки, где когда-то продавали сладкую вату и попкорн.       Юнги думает, что это действительно выглядит слишком печально. Некогда место, несущее в себе безудержное веселье и источник детского счастья, сейчас — тускло-пестрая декорация погибшего мира, умытая в крови и слезах, как и все остальное. Юнги думает о руинах, которые они проходили накануне, и которые заставили его думать о том, что мир наш далеко не вечен, и понимает, что видеть детский парк таким же, как весь город — печальнее вдвойне. Тысячи, миллионы детских жизней или оборвались совсем, или оказались покалечены — детство закончилось, настала пора выживать.       Юнги ненавидит то, что случилось с их миром. И вязкое сожаление за то, что многие дети никогда не смогут ощутить прелести беззаботного детства так, как он в свое время, заставляет его прибавить шагу, желая побыстрее пройти чертов парк, который, как оказалось, несет в себе куда больше опасностей, чем просто зараженные.       Потому что сражаться с воспоминаниями тяжелее, чем с безмозглыми зомби.       — Всегда хотел прокатиться на этом пиратском корабле, когда был маленьким, но слишком боялся, — негромко усмехается Чимин, поравнявшись с Юнги и кивнув в сторону аттракциона, похожего на гигантское судно, раскачивающееся из стороны в сторону на огромной высоте. Сейчас корабль, конечно же, неподвижно стоял на месте и выглядел не так величественно, как раньше. Засыпанный сухой листвой и с облезшей краской, он казался каким-то маленьким и несчастным. Юнги мысленно хмыкнул на последний эпитет, пришедший в его голову, но корабль и правда выглядел как-то несчастно и обреченно. Как и всё в этом парке.       Как и все в этом мире.       — Я катался, — отзывается Юнги и чуть притормаживает рядом с аттракционом, не сумев удержаться от ностальгии.       — Правда? И как ощущения? — спрашивает Чимин, а Юнги с удивлением слышит искренний интерес в его голосе.       — Было весело, — коротко отвечает Юнги.       Он чуть поворачивает голову в сторону Чимина, и видит, что тот смотрит на него в ожидании более развернутого ответа. Юнги вздыхает и продолжает:       — Страшновато, но весело. Мне лет десять было, наверное. Я считал себя крутым и взрослым, но на этом корабле визжал как девчонка и чуть не сорвал голос, — чуть улыбнувшись воспоминаниям договаривает Юнги.       — Ты был с друзьями? — снова спрашивает Чимин, легко улыбаясь.       — Нет, с отцом. Отец у меня строгий был, частенько колотил меня за провинности. А я, поверь, был далеко не пай-мальчиком. Поэтому получал на постоянной основе. А на день рождения как-то раз он меня взял в этот парк. Не помню, что я тогда чувствовал сильнее — удивление или радость, — негромко усмехается Юнги, — Помню мамину улыбку, когда отец, взяв меня за руку, выходил из дома, а она нас провожала. Я до того момента в парке не был никогда, а отец сказал, что я могу прокатиться на любых аттракционах и вообще просить все, что захочу, в пределах разумного, конечно. Я тогда своему счастью поверить не мог.       — И ты выбрал этот пиратский корабль, — подсказал Чимин, хмыкнув.       — Нет, сначала я выбрал сладкую вату, — улыбнувшись уголком губ, отвечает Юнги, — Я с детства был хитрожопым и понимал уже тогда, что из этой прогулки нужно вытянуть максимум выгоды. Поэтому сначала я попросил вату, потом попкорн, еще какую-то еду, в общем, за тот день я обожрался всякой сладкой дряни до тошноты. Где-то между фисташковым мороженым и вафлями пришлось впихнуть этот пиратский корабль, на который меня посадили практически насильно, лишь бы я перестал выклянчивать еду.       Чимин внезапно негромко начинает смеяться, и этот смех для Юнги — как отрезвляющая пощечина, приводящая в чувства.       Юнги стекленеет взглядом и захлопывает рот. Какого черта?       В голове вихрем проносится мысль: «Что ты творишь?». Юнги шумно выдыхает и сжимает руки в кулаки.       Он ведь поклялся себе ни за что не вспоминать прошлое, так какого дьявола сейчас произошло? Юнги судорожно мечется взглядом по улице, пытаясь угомонить внезапную панику внутри.       Не рассказывать никому и ничего о себе.       Не вспоминать прошлое.       Не привязываться в будущем.       Что такого сложного в этих вбитых в подкорку постулатах, которые Юнги сам же и придумал, чтобы обезопасить себя от возможных проблем? До этого момента он вполне успешно справлялся со всеми тремя, но из-за простого и нелепого вопроса, на который можно было вообще не отвечать, он похерил целых два. Не рассказывать. Не вспоминать. Ничего сложного, так почему он растрезвонил гигантский кусок своего прошлого какому-то сопляку, которого встретил несколько дней назад?       Юнги часто дышит и все сильнее сжимает руки в кулаки, впиваясь короткими ногтями в собственные ладони едва ли не до крови.       Не рассказывать. Не вспоминать.       Сердце глухо бьется в груди, а внутри мерзкой щекоткой проносится презрение к самому себе. Юнги резко отворачивается и стремительно уходит вперед, оставляя недоуменно замолкнувшего Чимина позади. Смех оборвался сразу, едва Юнги сделал шаг. Внутри начинает закипать настолько сильный гнев, что Юнги едва может держать себя в руках. Он даже не до конца понимает, на кого этот гнев направлен — на Чимина или на самого себя.       Сколько времени он успешно держался, не позволял себе лишний раз открывать рот, а здесь нарисовался какой-то сопляк, и все старания пошли прахом. Юнги на Чимина не просто злится — он в бешенстве за то, что тот, даже не напрягаясь, заставил его рассказать что-то о себе, что-то, что он, кажется, трусливо засунул в самый дальний угол своей памяти, не желая причинять себе лишнюю боль.       «Но от воспоминаний ведь не было больно?» Юнги отталкивает эту мысль, раздраженный и злой на собственную минуту слабости. Все из-за Чимина. Болтливый, открытый, как форточка, с этим своим вечно понимающим взглядом и способностью лезть в душу, когда его об этом не просят, нарушил привычный порядок вещей своим появлением, сбил все ориентиры, пошатнул постоянность. До скрежета зубного бесит. И краем сознания Юнги понимает, что Чимин и не делал ничего особенного, просто появился недавно, просто спросил сейчас — Юнги сам ведь рассказывать начал, сам свой рот поганый открыл. Если и ненавидеть кого за слабость, то только себя.       — Эй, все в порядке? — негромко спрашивает Чимин, нагоняя его и ненавязчиво заглядывая в лицо. Весь он такой — ненавязчивый, мягкий, аж злит.       — Да, — обрубает Юнги и, словно робот, идет дальше, продолжая мысленно орать на самого себя в осуждающем припадке бешенства.       — Что-то случилось? Я сказал что-то не то? — продолжает допытывать Чимин, а Юнги жмурит глаза и сжимает челюсть, чтобы не сорваться и не наорать на него. Он мог бы, конечно, но злость на Чимина, он понимает, не обоснована. Вина целиком и полностью на нем, на Юнги, ведь он по своей воле начал рассказывать.       — Все нормально, нам нужно идти дальше, — безэмоционально отвечает Юнги и рваным дерганным движением поправляет рюкзак на спине.       — Я… извини, если что-то не так сказал, я не хотел задеть тебя или что-то вроде того, хён.       Юнги вслушивается в чужие извиняющиеся интонации и не понимает, почему этот мальчишка такой. Такой добрый, такой тошнотворно понимающий, такой всегда откровенный, не боящийся показаться слабым и уязвимым. Как вообще можно быть таким в этом конченном мире?       — Заткнись, просто иди дальше и не мешайся под ногами, — грубит Юнги. Оттолкнуть. Надо оттолкнуть, так привычнее. Хоть и неприятно почему-то.       — Хорошо, — шелестит Чимин, и, поравнявшись с ним, ненавязчиво задевает своей маленькой ладошкой сжатую в крепкий кулак руку Юнги, — Ты только не злись, хён. Тебе не идет.       Юнги нервно сглатывает и отдергивает руку, словно обжегшись. И едва ли не останавливается от шока, осознав, что обуревавшая все это время злость внезапно ушла, оставив после себя лишь горклое чувство удивления. Какого черта творит этот сопляк?       Юнги уже собирается вдарить ему, как сделал бы еще несколько дней назад, но одергивает себя, понимая, что не хочет. Чимин, вроде как, только помочь пытается, за что на него злиться?       Юнги прикрывает глаза и вздыхает. Эмоциональный клубок внутри запутан, но сил его распутывать нет совсем.       Юнги шагает к выходу из парка и обещает себе разобраться с собственным внутренним раздраем. Но не сейчас.       Сейчас ему просто нужно побыть в тишине. Хотя бы ненадолго.