Sinister

Примечание беты: Melissa Etheridge - It Will Be Me, очень настроенческая песня, но под эту главу подходит изумительно. Солнце садилось за крыши, в воздухе пахло приятной смесью утреннего дождя, и раннего весеннего ветра. Заурядный балкон нависал над улицей, наполненной ночными зрителями. Густая мешанина слов, раздающихся снизу, иногда разбавлялась сигналами автомобилей. Луи откинулся на спинку сидения с безмятежной улыбкой на лице и печальными, окруженными морщинками глазами, и сделал глоток терпкого вина. Металлическое сиденье на деле оказалось мягким, удобным; журнальный столик послужил врачу опорой для ног. Лучи закатного солнца пронзали серые тучи, прокладывая длинные пыльные дорожки через воздух. Луи думал, что это небо, необычного цвета, чем-то средним между оранжевым цветом мандаринов, и алым цветом роз, – самое прекрасное из всего, что он когда-либо видел. Медленно его взгляд блуждал от перил к стулу, стоящему чуть в стороне. На стуле сидит парень. Его парень. Врач вздыхает, поймав себя на изучении его профиля, острого носа, маленькой лунке – ямочке – на щеке парня, и его беспорядочных кудрей, по волшебству окрашенных в томительный оттенок заката. Луи ничего не говорит, – лишь упиваясь этим тихим моментом; но глаза парня, слегка прищуренные, такие зеленые, словно это вовсе не глаза, а две дразнящие и манящие к себе травянистые пропасти. Луи чувствовал, как они смотрят прямо ему в душу, и когда их взгляды встретились, все покрылось маслянисто-черным дымом. Лицо его мальчика обратилось в пепел памяти, а солнце провалилось в черную бездну страха. - Он проснулся рывком, испытывая чувство всепоглощающего ужаса, что этот кошмар поглотит его целиком, но это был сон. Рубашка промокла от пота насквозь, облепив его спину. Спросонья он сначала даже не мог понять, где находится, он просто знал, что его шея не гнется, а спина чудовищно ноет. Сон покидает его сознание, и он открывает глаза, встречаясь с неярким светом. Луи поднимает руку, дотрагиваясь до чего-то холодного, и затем осознает, что он в ванне. Последняя ночь была такой темной и далекой, что мужчина точно не знал, почему чувствует себя так паршиво, пока не взглянул на себя. Его одежда запятналась красным – цветом, который он больше никогда не желал видеть. Но эта ночь вернулась к нему в память и с пугающим усердием застыла в мозгу. Как и сам Луи. Его мальчик, его малыш. Ушел. Он закричал острым криком, что исходил из кровоточащей бездны в сердце, проходил через все тело и добирался до сухого горла. Синие и красные огни, ослепительно мелькавшие перед ним, когда врачи увозили парня в машине скорой помощи, навсегда отпечатались на сетчатке его глаз. Он знал, что это уже без надобности, что Гарри уже не спасти, и что он теперь был далек от этого мира. Доктора сообщили ему о вещах, которые он и так знал. Но он не хотел слушать это, он просто хотел остаться со своим мальчиком, хотел подержать его руку, даже если тот ничего не почувствует. После этого Томлинсон уже перестал воспринимать окружающий мир, впав в какое-то подобие комы. Он не хотел ощущать мягкость постели – он хотел холода, не дружелюбности, чего-то, что будет удерживать его от комфорта. Сейчас все его тело болит, дрожащей рукой он притронулся ко рту, заглушая собственные рваные рыдания. Они эхом отражались от плитки, ровно уложенной по стене. Луи просто хотел спать, хотел почувствовать теплые объятия своего парня, которые убедили бы его, лишь на несколько минут, что Гарри все еще здесь. Мужчина выползает из ванны, попутно стаскивая с себя рубашку и штаны. Теперь он стоит на железной сетке, куда будет стекать вода из душа, не имея сил взглянуть на свое отражение в зеркале. Он на всю выкручивает кран, и вода выстреливает сверху-вниз обжигающим потоком, и зеркало запотевает, чему Луи безмерно рад. Он даже не почувствовал, как отчаянно тер свое тело, наблюдая, как алая кровь стекает вниз по ногам и исчезает в сливе. Он старался не думать о своей комнате, закрытая дверь которой сдерживала внутри запах железа и дыма, но вид чертовой створки снова выводит из строя Луи. Он не может оставаться здесь, с постоянными мыслями о бывшем пациенте. Со слабым запахом, с преследующим смехом, – Томлинсон может поклясться, что постоянно слышит его в пустой квартире. Он стоит в центре гостиной, взгляда на рояль хватило, чтобы разорвать душу доктора. Его взгляд размылся настолько, что он даже не смог понять, куда идет. Он вслепую потянулся к торшеру, выдернул вилку из розетки и, размахнувшись, ударил металлическим концом по клавишам так сильно, что рояль закричал – словно ему тоже было больно, но не от удара, а от потери любимого человека. Это был самый душераздирающий звук, который Луи доводилось слышать. Сыграй для меня. Эти слова, шепотом отдаются в его ушах, и он замахивается снова, теперь уже со всей силы ударяя по клавишам абажуром. Одна из них отлетает в сторону; удар создал страшную какофонию пронизывающих сердитых, даже немного злых нот. – Ты оставил меня! – кричит Луи напряженным от всхлипов голосом, и снова ударяет торшером глянцевый рояль, опять бьет по хрупким клавишам, заставляя протяжно застонать струны. – Ты ушел… о Боже, ты ушел. Его руки налились свинцом, забирая у своего хозяина все силы. Он сделал неловкий шаг назад, все тело дрожало при взгляде на разбитый, но свой любимый Стейнвей. Луи сильно, очень сильно хотел, чтобы все происходящее было сном, чтобы он в любой момент мог оборвать его и проснуться, обнаружив свернувшегося на своей груди мальчика, томно дышащего в его шею. Он падает на пол, дрожит в неистовом нежелании жить. Он наклоняется к разбитому роялю, прикрывая рот трясущейся рукой, чтобы хотя бы немного утихомирить рыдания. – Гарри, Гарри… хХх Он не ест, не пьет, даже чувствуя пустыню во рту. Его мучает неутолимая жажда, но он все равно не пьет – наказывая себя. Как ты только позволил ему сделать это? Ты был его психотерапевтом… его любовью… Ты должен был помочь ему избавиться от подобных мыслей. Часами он умирает от ненависти к себе, ведь знал же, что это правильно, но так неправильно. – Он сидит на диване, слушая звенящую тишину, в которой можно услышать его рваные вздохи и рыдания, и вдруг вспоминает, что должен был кое-что сделать. Его не оставляет гнетущее чувство страха, перекатывающееся свинцовым шаром внутри его живота, когда он берет в руки телефон, набирая номер, по которому однажды звонил. Он сделал прерывистый вздох, прежде чем гудки прервались радостным «привет»: – Джемма, Джемма… хХх Как только он открыл входную дверь, дабы хоть немного отвлечься от постоянных мыслей о парне, то увидел одну из своих соседок. Он вышел к ней с растрепанными волосами, чего было достаточно для пожилой леди, чтобы ее лицо омрачилось беспокойством. – Луи? – ее голос тих, и мужчина напрягается, но держит эмоции в себе. – Я поздно вернулась и… все эти сирены, и я слышала выстрел. Я беспокоилась о тебе, – вздыхает. У Луи в горле застревает всхлип и начинает дергаться нижняя губа. Он быстро кивает, боясь открыть рот. – С тобой жил молодой парень, да? – она делает паузу, изучая его лицо, по которому моментально становится ясно, что ответ положительный. – Я видела его на твоем балконе около четырех вечера, когда поливала свои цветы; он достал что-то из небольшой коробки и выбросил на улицу. Он плакал и, конечно, мне было интересно, что он выбросил, поэтому через некоторое время я спустилась и увидела, что это… – ее голос печально понизился. Луи всего трясло, в данный момент он никого не хотел видеть здесь и ничего не хотел слышать. – Это были пули, Луи. Я н-не… Я не знаю, почему. Я надеюсь, все хорошо. Просто я думала, ты должен знать. Луи продержался достаточно долгое время, кивнув ей, закрыл дверь, и, пройдя два шага, упал. Его ноги подкосились, как будто все мышцы внезапно ослабли, его затопило такое неизбывное отчаяние и безысходность, что он начал кричать, впиваясь ногтями в лицо, в то время как его сердце разрывалось в груди. Его мальчик, его малыш выбросил остальные пули, потому что знал, что Луи попытается последовать за ним. Он не хотел, чтобы Луи совершил непоправимое, после того, как он умрет. хХх Как только дверь в квартиру Зейна открывается, Луи падает ему на руки, и начинает судорожно рыдать в его грудь. – Он ушел, Зейн. Я был прав, но он не… – его голос теряется в рыданиях, и Зейн крепко обнимает друга, таща его в фойе. Где-то в глубине исстрадавшейся души Луи благодарен Зейну. Он был человеком, который мог просто молча утешить разбитое сердце, потому что сейчас слова не были нужны. Луи уже потерял несколько фунтов от постоянной тошноты и нежелания есть и пить. Зейн предлагал ему суп, воду – что угодно, но Луи отказывался, у него не было аппетита. Зейн знал, что не надо на него давить, не сейчас. Не сейчас, когда его кожа напоминает тонкую бумагу, обтягивающую кости. – В ту ночь, когда Луи вошел в ванную комнату своего друга, чтобы снова попытаться смыть с себя тоску обжигающими струями, он снял свою измятую одежду и повернул кран с горячей водой. Он пытался не смотреть на свое отражение, но один неосторожный взгляд заставил его увидеть в зеркале напротив незнакомца. Его кожа казалась пепельной, потускневшей, а глаза – темными и пустыми, с огромными набрякшими мешками. Мужчина стал неузнаваемым, и это напугало его гораздо сильнее, чем он мог предположить. Всего один день без Гарри, а Луи уже потух изнутри, осталась лишь тончайшая оболочка с гулкой пустотой внутри. Когда пар затуманил изображение, мужчина не смог не спросить себя: как долго он еще будет смотреть в зеркало, прежде чем там не будет даже этого незнакомца.