Sinister

Сейчас раннее утро, Луи стоит под струями горячей воды, глаза щиплет от брызг, и вдруг он чувствует, как его тело обертывает холодный воздух, – дверь душа открылась. Он не оборачивается, чтобы посмотреть, а просто улыбается, в то время как его тело оборачивают две длинных руки, дверь закрывается, и тепло вновь укутывает теперь их обоих. Его губы растянулись в улыбке еще больше, когда он почувствовал прикосновение губ на своей лопатке. Луи откидывает голову назад, к теплу, и оно укутывает его, как одеяло. Он любит его, действительно любит. Шатен чувствует, как эти губы прослеживают его шею и доходят до места за ухом, шепча что-то, чего он не может разобрать из-за льющейся воды. Он поворачивается, чтобы поцеловать парня, но открыв глаза, видит черную плитку стены и потеки на ней. Его тело вздрагивает, в то время как струи воды становятся страшно горячими и жгут его кожу. Он перепугано закричал; звук канул в пустоту и пар поглотил его целиком. Луи снова дергано проснулся, обнаружив, что его ночная рубашка неравномерно пропиталась потом. Сердце врача выбивалось из груди, ему ничего не нужно было – только лишь почувствовать тепло своего парня вновь. Поэтому он уткнулся лицом в подушку и закричал, пока не почувствовал, как вся боль его души вырвалась наружу через горло. хХх Луи стал олицетворением пустоты. Большую часть времени он проводил в гостиной Зейна, глядя на реку за окном. Думал о том, каково это, оттолкнуться и броситься вниз пучины скал, чтобы никогда не появляться в мире вновь. Он даже провел час, обдумывая такой поступок, но услышав зов Зейна в коридоре, решил, что это не лучший выход. На третий день после смерти своего парня, Луи сидел за кухонным столом, ориентировочно потягивая руку к чашке чая; Зейн торжественно на него смотрел и слабо улыбался. Врач перевел свой тяжкий взгляд на друга, который достал и закурил сигарету. Если бы Луи не был так глубоко в своей дыре, то наказал бы Зейна за то, что тот курит в помещении. Зейн ждал, но без нетерпения, – он был из тех немногих людей, которые спокойно могли сидеть столько, сколько нужно, без постоянных вопросов вида «а когда я смогу встать». Луи упивался этой тишиной, смотря на темное дно своей чашки. – Что случилось, Луи… – тихо говорит он, не в вопросительной форме – больше в утвердительной, стараясь не давить на зияющую рану. Мужчина снова посмотрел на него, отрываясь от постукивания пальцами по краю чашки, прежде чем глубоко вздохнуть, не в состоянии контролировать боль в горле и дрожащую губу. Он покачал головой, быстро отводя взгляд. – Э… Луи рассказал Зейну о том, как вместе работали Миранда и отец Гарри, дрожащим голосом, рискуя вновь забиться в рыданиях. Врач долго думал над тем, как закончить, слыша внутри себя звук пушечного выстрела, и сломался в мучительном рыдании, исходящим из самой глубины сердца. Зейн потушил сигарету и подошел к Луи, чтобы обнять его, и с удивительной легкостью взял того на руки. Вес Луи уменьшался день за днем, фунты уходили как вода. Он принес его к дивану, где еще более часа слушал бессвязные всхлипы, которые Луи, съежившись у него на груди, рыдал ему все то время. Когда его плач резко превратился в тихое, но тяжелое дыхание, вызванное болезненным комком в горле, он взглянул на Зейна. – Не волнуйся, – сухо прошептал Зейн, задерживая взгляд на стене, – они будут сидеть в тюрьме. И никогда больше не увидят свет наступающего дня. хХх Это неправильно, думает Луи, натягивать один из костюмов Зейна, который на него уж слишком большой. Он не хотел, чтобы его видели, а посмотрев в зеркало, пожалел о том, что увидел себя сам. Его глаза опустели до невозможного, так же невозможно впали и теперь никогда не расставались с набрякшими синяками. Каждая клетка его тела выглядела нездоровой, и он никак не мог с этим справиться. Игнорировать свое лицо в зеркале было самым оптимальным вариантом, поэтому он прошелся взглядом по своему черному одеянию, свободно на нем болтающемся. В задней части его шеи покалывало, он почувствовал жар в глазах и боль в горле снова. А затем громкий, грубый, веселый смех эхом по комнате. Он повернулся настолько быстро, что должен был опереться о кровать, чтобы не упасть. Но вместо высокого парня, лежащего нагишом в постели, вместо озорного смеха и блестящих кудрей он увидел лишь холодные простыни. Луи сжимает голову ладонями, зажмуривается и сломано вздыхает: – Я очень сильно скучаю по тебе, – шепчет он осторожно. Шума дверного звонка хватило Луи, чтобы оторваться от незаконченой речи и подойти открыть дверь. На пороге его поприветствовала Джемма, робко улыбаясь. Луи никогда бы не подумал о таком поразительном сходстве брата и сестры, пока не посмотрел в те зеленые водянистые глаза и вынужден был прикрыть рот, цепляясь за ручку двери, чтобы не упасть. – Я… Прости… ты просто… – его слова застыли в горле, он покачал головой и просто потянулся к ней, дабы обнять. Она хотела сделать это не меньше, чем он, и по некоторым причинам, объятие принесло ему облегчение. Он чувствует, как она трясется в его руках, пытаясь сдержать слезы, и утыкается носом в сгиб его шеи. Она проговорила что-то, чего не смог разобрать Луи из-за ее уст, прижавшимся к его плечу. Но она повторяет снова: – Спасибо тебе, что заботился о нем… – скулит Джемма, а Луи прикусывает язык, потому что как она могла сказать это? Когда Гарри не выдержал и покончил жизнь самоубийством – в этом всем была вина Луи. Джемма смогла ощутить его мысли, она оторвалась от доктора и посмотрела в его безжизненные глаза – на этот раз настолько подавляюще, что в ней он увидел Гарри, и теперь просто хотел попросить ее остаться, чтобы он смог удержать то тончайшее чувство присутствия здесь ее брата. Она улыбнулась, вытирая со щеки слезу. – Пошли, давай освободим его. хХх Луи, в некотором смысле, был рад, что его мальчика кремировали. Поместили прах в керамический горшок с симпатичным узором, который он крепко прижимал к себе, пока Джемма вела машину. Луи был благодарен, потому что знает, увидь он еще раз лицо своего мальчика, так еще и в гробу, который позже будут опускать в землю, то точно бы последовал за ним. Погода была довольно спокойной, как ни странно, солнце изо всех сил старалось светить из-за туч. Весна пробивалась сквозь замерзшие пласты почвы, и все приобретало любимый зеленый оттенок Луи. Они молчали во время поездки в то место, о котором Луи на самом деле ничего не слышал; он прочерчивал пальцем линии на горшке, прежде чем действительно осознал, что сейчас держал прах того, кому отдал свою душу. Он вздрагивает, кусая изнутри щеку, чтобы не заплакать снова. – Это было его любимое место, – голос Джеммы нарушает тишину, но так надо. Луи посмотрел на нее, осторожно изучая профиль девушки, не пытаясь спросить, где конкретно они едут, и перевел взгляд к окну. хХх Они – две фигуры на огромном поле с холмами, и высокой травой, что как зеленое море колышется от ветра. Сотни ярдов леса, трава и холмы, на основании одного из которых они сейчас стоят. Луи нравилось думать, что Гарри бегал здесь, молодой и бодрый, со счастливой улыбкой на лице, и беспорядочно уложенными кудряшками. Эта мысль сжимает его сердце и горло, но мужчина улыбается, несмотря ни на что. – Мы приходили сюда, только я и Гарри. Добираться сюда нужно было несколько часов, а потом мы просто лежали… – дрожащим голосом говорила она, смотря вниз. – Он был таким счастливым ребенком, и я действительно любила его, – ее голос утихает. Луи так сильно хотел рассказать ей о том ужасном прошлом ее брата, которое от нее скрыли. Не сейчас, думает. Вместо этого он подходит к ней и обнимает девушку за плечи, позволяя ей опереться о себя. Он держит в руке небольшой горшок, чувствуя его пульсацию, словно легкое сердцебиение в своей ладони – и, может быть, Луи снова бредил, – но он правда чувствовал это. В тишине, они снимают крышку, и как по команде, за ними дует ветер. Луи не может решиться, не знает, сможет ли он опустить руку в эту мучную пыль, которая раньше была в форме его мальчика. Но затем он глянул на Джемму, волосы которой свободно развивались по ветру, – и она убедила его. Поэтому он опустил руку в сосуд, черпнул горсть пепла, поднял над головой, и раскрыл ладонь. Ветер с легкостью разнес останки парня по колышущейся траве. Джемма присоединилась; вместе они стояли и плача смотрели на плывущий по ветру прах их мальчика. Луи крепче сжал девушку, когда горшок стал пустым, и как бы сильно ему не хотелось сказать, что его собственное кремированное сердце ожило вновь, что его душа пришла и поселилась в нем опять, – он не мог. Он до сих пор чувствовал себя пустым, но в своей тарелке. Поэтому врач наслаждался этой легкостью так долго, как мог, наблюдая за бродячим солнечным лучом, разрезающим облака и оттеняющим поле – именно тогда Луи почувствовал его. Где-то далеко, и не так сильно, как ему хотелось бы – но он почувствовал.