Самое главное

На четвертый день рождения Хосок подарил Хёбин велосипед, на котором она рассекала по саду, как самый настоящий гонщик. В это время она полюбила штанишки и почти полностью отказалась от платьев, чтобы подол не мешал ей кататься на своем любимом железном пони – по крайней мере, Кихён назвал велосипед именно так. Они до сих пор со смехом вспоминали, как учили Хёбин крутить педали. Даже с самыми капризными клиентами, даже с самыми опасными фотореактивами, даже с испорченной пленкой или почти взрывающимся в руках фотоаппаратом Кихён никогда не чувствовал себя настолько вымотавшимся, как в тот вечер, когда Хёбин училась ездить на велосипеде. Сейчас было смешно говорить о том, как Хёнвон даже попробовал усесться на велосипед и показать ей, как было правильно крутить педали, но в этот момент Кихён упал на дорожку от смеха и не поднимался, пока Хёбин не побежала в дом за водой, чтобы немного привести его в чувство. Колени Хёнвона, которые почти наделись в тот раз на его уши, до сих пор стояли перед глазами Кихёна, когда он периодически видел Хёбин, гордо ездившую по домашним аллеям. Целый год Хёбин была очень довольна своим подарком, а когда Хосок приходил в гости, восторгам вообще не было предела – самчон не уставал фотографировать ее во всевозможных положениях и вообще снимать на камеру, как она гоняла по прямой или разворачивалась. Зимой с ней пришлось немало повоевать, потому что она так и норовила прокатиться по дому, чего Кихён ей не разрешал. Пришлось специально расчищать самые широкие садовые дорожки, чтобы она могла удовлетворять свою жажду скорости даже в холодное время. Однако год прошел очень быстро, и теперь им предстояло решить новую проблему. Весной Хёбин захотела снять боковые колеса, и упорно заводила этот разговор за ужином. Кихён, конечно, был против такого резкого и поспешного перехода на езду без страховочных колесиков. Это как раз был тот редкий момент, когда папочка и Хёбин столкнулись лбами, и ни один не желал уступать. Война продолжалась еще неделю, прежде чем Кихён разрешил снять боковые колеса, но при этом сказал, что учиться Хёбин придется у дедушки с бабушкой – они как раз должны были отправиться на летние каникулы к родителям Хёнвона. Кихён думал об относительно широких аллеях в парке родительского дома, о том, что в доме будет четыре, а не два взрослых человека, и о том, что от одного конца самой главной дорожки можно проехать метров триста по прямой, чего вполне достаточно для ребенка, только начинающего ездить без боковых колес. Хёнвон понимал его беспокойство и обещал следить за Хёбин, но они оба тогда даже не представляли, что за муки их ожидали впереди. Они привезли с собой велик, и в первый же день Хёбин попросила Хёнвона снять боковые колеса. Он как-то неохотно открутил колеса и спрятал их в багажник. Думать о том, как она будет ездить и падать, совсем не хотелось, но Хёбин была так счастлива, что Хёнвону было жаль портить ей настроение. Вот это и ужасно – знать наверняка, что ребенка ожидает боль, помноженная на многочисленные падения и разочарования, но собственноручно отвинтить колеса и положить их подальше, чтобы ребенок получил-таки новый опыт. Ничего страшнее Хёнвон себе и представить не мог, и теперь, когда они шли по родительскому парку, он со страхом думал о будущем. Что он будет чувствовать, когда Хёбин впервые влюбится? Когда захочет с кем-то встречаться? Первая любовь редко длится до самой старости, и на этом пути ее неизбежно ждут душевные раны, угрызения совести и сомнения. Как отпустить ее и позволить ей раниться об острые углы встреч и расставаний? Кихён вообще отказался в этом участвовать, хотя Хёнвон точно знал, что этот вредный засранец сидел где-нибудь в укрытии и грыз свои губы, ожидая, когда начнется самое страшное. Долго ждать не пришлось. Первая же попытка провалилась. Хёнвон помог ей вскарабкаться на сидение, придерживая велосипед сзади, а потом, все так же, не отпуская его, пробежал несколько метров, чтобы отпустить и позволить ей двигаться самой. Этого разбега хватило буквально на пару метров, и Хёбин почти сразу же упала набок. Лязг корпуса, столкнувшегося с гладким асфальтом, резанул по ушам, и Хёнвон с трудом заставил себя не зажмуриваться. Хёбин встала, стряхнула прилипшую к коленкам пыль и повела велосипед к отправной точке. Если бы Хёнвон знал, сколько раз это будет повторяться, он бы уже тогда потребовал, чтобы она остановилась. Счастье в неведении. Весь первый день Хёбин довольно часто падала, поднималась и возвращалась к исходной точке. После третьего падения Хёнвон как-то приловчился догонять велосипед и ловить ее еще до того, как она упадет, и в результате его ноги и были очень хорошо побиты выступающими деталями велосипеда – подхватывать падающую дочь приходилось вместе с великом. Впрочем, даже так падения повторялись из раза в раз. Они пробегали так до обеда, а потом к ним присоединился Кихён – насмотревшись на их мучения и поняв, что Хёбин все равно не отступит, он решил разгонять ее сам, чтобы Хёнвону было легче ее ловить. Иногда, правда, не получалось – Хёбин падала, не доехав до него, либо разгонялась слишком сильно. Научиться ездить на велосипеде можно за час, если не нервничать, но Хёбин очень сильно переживала. Она с большой неохотой делала передышки, когда Кихёну удавалось уговорить ее, и даже во время отдыха постоянно думала о том, что она делала не так. – Смотри вперед, а не на руль, – советовал Хёнвон, поглаживая ее по уже влажным от пота волосам. – Нужно смотреть на дорогу. Если будешь смотреть на руль… – А вдруг… а вдруг я никогда не научусь? – тихонько спросила Хёбин, когда Кихён ушел за водой. Она сидела на коленях Хёнвона, и он чувствовал, как нагрелось ее маленькое тело – от переживаний и от постоянных попыток все-таки приручить велосипед без боковых колес. – Все в садике уже умеют, – зарываясь носом в его футболку, прошептала она, прежде чем заплакать. – А я никогда не смогу. Папочка, что мне делать? Что если я не научусь? – Обязательно научишься, – пообещал ей Хёнвон, стараясь верить, что все так и будет. – Нужно только отдохнуть немного. Ты совсем устала. Вернувшийся в этот момент Кихён уселся рядом с ними и отдал Хёнвону бутылку с водой. Хёбин почему-то решила сделать вид, что не плакала – она не отнимала лицо от плеча Хёнвона, пока окончательно не успокоилась. Наверное, ей не хотелось показывать Кихёну, что она не справлялась. Отдохнув, они забрали велосипед и вернулись в дом, чтобы прийти в парк уже завтра. Ночью, укладываясь спать, Хёнвон чувствовал себя абсолютно разбитым, словно по нему целый танк проехал. Кихён, который уже лежал в постели и ждал его, сочувственно кивнул и погасил свет со своей стороны. В родительском доме у них была своя спальня, а Хёбин при этом занимала комнату, в которой когда-то жил Хёнвон. В этом порядке было что-то успокаивавшее, и здесь они чувствовали себя почти так же хорошо, как в своем собственном доме. Наверное, такой комфорт не в последнюю очередь обеспечивался тем, что их спальня находилась далеко от всех других населенных комнат, а за Хёбин очень часто присматривала бабушка. – Кажется, сегодня исторический день, – поворачиваясь к нему, сказал Кихён. – В смысле? Хёнвон знал, о чем шла речь, но ему хотелось услышать это от Кихёна. – Хёбин плакала на твоей груди, – на удивление покладисто ответил Кихён, согревая его этими простыми, но честными словами. – В первый раз за столько лет она доверила что-то тебе, но захотела утаить это от меня. У вас теперь есть секрет. – О котором ты все равно знаешь. – Но это ведь не так уж и важно? – улыбнулся Кихён. – Неважно, что я знаю, важно то, во что меня посвятили. Или не посвятили. Хёнвон перекатился и обнял его, положив руку на его живот. Ни на что другое сил не оставалось, но так тоже было замечательно – просто лежать рядом. Кихён погладил его ладонь и вздохнул. * На следующее утро Кихён заклеил пластырями коленки Хёбин, но в парк вместе с ними не пошел. Решил, что когда в обучении участвуют двое – это перебор. Кто-то один должен направлять ребенка. К тому же, Хёбин и так слишком сильно напрягалась, а присутствие Кихёна, с которым она так долго боролась за право ездить без боковых колес, только накаляло обстановку. Так что Кихён решил остаться дома. С учетом вчерашних ошибок дело пошло веселее. Если вчера Хёбин только научилась ездить сама, то сегодня следовало поработать над другими моментами – с остановками до сих пор были проблемы. Поворачивать, останавливаться, набирать или сбавлять скорость она еще не могла, и всему этому тоже стоило учиться. Хёнвон терпеливо следил за ней, поднимал после падений и вытирал ее слезы, когда она начинала плакать. Сил у нее заметно убавилось, и хотя она храбрилась до последнего, все равно срывалась чаще, чем вчера. Страх, что она никогда не научится ездить нормально, становился все сильнее, но Хёнвон замечал, что упорный труд начал приносить свои плоды – она уже меньше падала, привыкала смотреть вперед, а не под колеса, да и с рулем управлялась лучше. Хёнвон знал, что Кихён был где-то рядом и следил за ними, иначе просто быть не могло. И наверняка он тоже радовался всем ее успехам. Они оба уже забыли, каково быть ребенком и всего на свете бояться, каково узнавать первое разочарование, причем разочаровываться не в ком-то, а в себе самом. Хёбин думала, что быстро научиться ездить без поддержки, а в итоге потратила на это два дня и море своих слез. Ей не были нужны слова вроде «тебе же говорили, что еще рано», она и сама прекрасно понимала, что папочка был прав, но поворачивать назад было поздно. Это был первый серьезный опыт, когда Хёбин должна была взять на себя ответственность за принятое решение – не жаловаться и не идти на попятную, а добить дело до конца. И она делала это сквозь слезы, царапины, десятки разочарований. Каждый раз, взбираясь на сидение, она надеялась, что сейчас все получится, и каждый раз, сталкиваясь с асфальтом или оказываясь в отцовских руках, понимала, что чудо не произошло. Кихён знал, что это был тот самый момент, когда Хёбин должна была поверить в себя. Понимал это и Хёнвон. Их дочь делала первый взрослый шаг, когда нужно было утвердиться в своих силах и сказать: «Пусть это и сложно, но я могу». Кихён потому и решил не участвовать в процессе – сомневался, что сумеет сдержаться, боялся, что все-таки скажет ей, как сильно она ошибалась. Боялся, что начнет настаивать на собственной правоте. Но момент был слишком ответственным, чтобы портить его родительским авторитетом – если сейчас, в этот самый день, разрушить ее веру в себя, сказав «ты не знаешь, как лучше, тебе нужно слушаться взрослых», то Хёбин надолго запомнит это. В ней зародится страх перед решениями, перед ответственностью. Перед жизнью. Нужно было позволить ей настоять на своем – позволить ей добиться того, чего она хотела. Хоть раз. * Это случилось после обеда – Кихён, сидевший в беседке, с которой были связаны не лучшие его воспоминания, увидел, что Хёбин, которая ездила на велосипеде на самой широкой дорожке парка, проехала до конца, развернулась и подъехала к Хёнвону, остановившись чуть позже, чем следовало. Кихён не мог побежать к ним и разделить эту радость, но зато он мог много улыбаться и не бояться того, что Хёнвон будет припоминать ему счастливые слезы, которых он стыдился даже наедине с собой. Чертовы гормоны. Все получилось. Конечно, она будет падать и дальше. Конечно, на ее коленках ее появятся ранки, да и новый велосипед тоже придется купить в скором будущем – вряд ли Хёбин ограничится только этим. Но все это не столь важно – теперь, когда она прокатилась идеально хотя бы один раз, она будет знать, что это возможно. И всего один успех затмит сотни неудач, потому что в памяти останется именно он. За ужином Хёнвон рассказал, что Хёбин научилась ездить на велосипеде, и ее много хвалили. Она была явно довольна, хотя Кихён заметил, что его дочь и муж заметно побледнели и даже похудели за эти два дня. Но ведь оно того стоило? Конечно, стоило. – Ты ведь видел? – спросил Хёнвон уже перед сном. Кихён, который, как всегда, лежал в постели и ждал его, без слов кивнул и улыбнулся. – Ты проделал отличную работу, красивый папочка, – сказал он, когда Хёнвон нырнул в постель со своей стороны. – Я уж думал, не дождусь твоей похвалы, – ответил Хёнвон. Кихён сжал его ладонь под одеялом, а потом закрыл глаза. Сейчас им обоим нужно было отдохнуть. Самое лучшее в их отношениях обычно обходилось без слов – они оба понимали одни и те же вещи одинаково, так что даже сейчас им не было нужды обсуждать значимость пережитого момента. Оставалось только отдохнуть. Утром Хёнвон открыл глаза под шум воды, бившей в душе. Кихён уже проснулся и теперь плескался там, пользуясь утренним затишьем. Он вышел через пятнадцать минут, когда Хёнвон уже успел сходить и умыться в другой ванной комнате, вернуться и опять улечься в постель. Вставать Хёнвону очень не хотелось. Мышцы ныли после двух дней постоянных пробежек и напряжения, так что следовало дать себе немного отдохнуть. Кихён прошел мимо него в одной из своих огромных белых футболок. Он вертел головой и разбрызгивал воду с волос, нисколько не заботясь о том, что капли попадали на Хёнвона. – Мелкий засранец, – сказал Хёнвон, успевая поймать его за запястье. Это было очень мило – Кихён оказался в постели, прежде чем успел как-то отреагировать на слова своего мужа. – У тебя же все болит, наверное, – сказал Кихён, свободной рукой выдирая из-под себя скомканное одеяло, чтобы было удобнее лежать. – Потерплю ради такого случая, – ответил Хёнвон. Родительский дом действовал на них особым образом – каждый раз, оказываясь здесь, они занимались любовью. Еще ни разу поездка к родителям не обошлась без секса, даже если повод для встречи был самым серьезным – семейный праздник, церемония, встреча с новыми родственниками или обсуждение ремонта. Наверное, Кихён думал, что в этот раз они совершат прорыв, потому что Хёнвон слишком устал от велосипедных приключений, но Хёнвон знал, что если они и смогут воздержаться, то явно не сегодня. Моменты душевной близости, когда общность их взглядов становилась настолько ощутимой, как вчера и сегодня, пробуждали в нем желание соединиться с Кихёном не только мысленно, но и физически. Поцелуи в это утро были особенно теплыми – Кихён выражал так свою благодарность за то, что Хёнвон не отступил и прошел с Хёбин до конца, ни разу не сорвавшись и не накричав на нее. Он был каким-то другим – более мягким, податливым, послушным. Охотнее подставлял шею, позволял касаться себя везде, целовать даже под коленками. Тело, конечно, периодически напоминало о своих лимитах – временами боль в мышцах притупляла остальные чувства, но Хёнвон быстро забывал о ней, потому что сейчас все было слишком хорошо, чтобы отвлекаться на такие мелочи. Кихён позволил ему все, чего он хотел – доверил ему подготовку, даже не возражал, когда Хёнвон лизнул пальцы с его смазкой. Обычно он морщился или даже хмурился от подобного, но сейчас лежал тихо и просто улыбался. – Извращенец, – все-таки выдохнул Кихён, когда Хёнвон остановился и еще раз поднес к носу руку. – Мне кажется, что нет ничего ужасного в том, чтобы дышать ароматом свежей выпечки. Ты пахнешь едой, Кихён-а, так что совершенно нечему удивляться. Но кажется… кажется, в запахе что-то новое. Хёнвон даже приподнялся на руках, стараясь подсчитать, сколько еще оставалось до течки. Кихён под ним качнул головой. – Тебе кажется. Я же после душа, гель еще не выветрился. Но все-таки что-то было не так. В такие дни, когда ни у кого не было течки или гона, Хёнвон всегда повязывал Кихёна, потому что это позволяло продлить момент единения. Ощущения при этом были самыми яркими – это не было похоже на накатывавшие друг за другом оргазмы, это было даже лучше. В душе воцарялось полное спокойствие, потому что в эти драгоценные минуты можно было не сомневаться в том, что никому больше Кихён не принадлежал и принадлежать не мог. С годами Хёнвон открывал в себе все больше качеств и ощущений, характерных для альфы. Ему хотелось обновлять метку, следить за Кихёном, целовать его на людях или показывать окружающим, что этот омега был с ним. Он постоянно принюхивался к одежде Кихёна, и если потом встречался с людьми, запахи которых иногда можно было уловить в вещах мужа, он относился к ним с опаской и подозрением. Когда он признался в этом отцу, тот сказал, что дальше будет только хуже – даже ему с женой бетой было тяжело контролировать свои собственнические инстинкты, а уж при супруге омеге это и вовсе будет почти невозможно. Хёнвон с грустью думал, что тогда они с Кихёном будут ссориться чаще. Потому что Кихён иногда делал странные вещи. Этим утром без странностей тоже не обошлось – в момент, когда Хёнвон прижался к нему теснее, Кихён положил руки на его бедра и немного отстранил, не позволяя остаться. – Почему? – почти с отчаянием спросил Хёнвон, притягивая его к себе за колени и все еще надеясь, что получится повязать его. – За что ты так со мной? Я что – не заслужил? Кихён напряг руки и уже открыто вывернулся, окончательно разрушая все надежды. Стало обидно и грустно. – Ну, не злись, – возвращаясь уже через несколько секунд, когда опасность точно миновала, и сцепки можно было не бояться, сказал Кихён. – Не злись, пожалуйста. Я тоже очень хочу, но сейчас нельзя. – Почему? – хмурясь, спросил Хёнвон. – Потому что сцепка может навредить на ранних сроках беременности, – сказал Кихён. Сказал и улыбнулся – широко и обезоруживающе, так, как умел только он. – Ого… Прозвучало как-то глупо, но что поделать – от таких новостей Хёнвон совсем растерялся. – На втором триместре уже можно, – пояснил Кихён. – А сейчас надо поберечься. Хёнвон взял его запястья и впечатал в постель, опять нависая сверху. – А почему раньше не сказал? – спросил он, только теперь чувствуя, как радость постепенно стала расходиться по разуму, вытесняя обиду и разочарование. – Почему не предупредил? – Я все выбирал момент, – признался Кихён, даже не пытаясь вырваться. – Но не знал, когда будет можно. А позавчера и вчера смотрел на тебя с Хёбин и думал… черт возьми, как нашим детям повезло с отцом. Я хочу родить от тебя еще одного ребенка. Очень хочу. Они оба знали, что после каждой течки была вероятность беременности, но не воспринимали ее всерьез. Хёнвон не всегда отказывал себе в удовольствии повязать Кихёна даже в течку – иногда запах дурманил его настолько, что он даже сам не понимал, как это получалось – он просто не мог заставить себя покинуть это тело, не мог уследить за собой. Такие осечки случались не раз и не два, но за прошедшие годы ни одна из них не привела к беременности, поэтому Хёнвон не ждал никаких подарков, и поэтому теперь чувствовал себя просто потрясающе. – Я счастлив, – прошептал он, наклоняясь и целуя Кихёна в губы. – Пусть родится здоровый ребенок, об остальном мы позаботимся. – Значит, мы оба счастливы, – сказал Кихён, обнимая его и позволяя себе расслабиться. Хорошо, что в этом доме Хёбин могли накормить завтраком и без них.