Мир вымышленных грёз

Мои глаза открылись. Это было не пробуждение — просто кто-то сдвинул фон за моей спиной, не дав мне ни секунды настоящего сна. Где-то там, в моей пустой голове, мелькнула мысль, что всё это должно быть странным, но она была слишком вялой, чтобы породить удивление. Я не проснулась. Я просто вынырнула в сознание — медленно, неуклюже, как тело, которое вода почему-то не хочет отпускать. Веки разомкнулись тяжело, неохотно. Мир вокруг не имел права быть таким четким, но он был. Я лежала в вязкой, чавкающей субстанции, которая обнимала меня с холодным равнодушием. Запахи здесь не витали в воздухе — казалось, они въелись в саму почву, в стены этого мира: сладковатый душок гнилых цветов, стоялая вода и тот безошибочный аромат, который бывает в комнатах, где очень давно не открывали окна. Запах того, что давно должно было умереть, но по какой-то причине всё ещё тянет время. Я не поморщилась. Отвращение — это чувство, а я разучилась чувствовать задолго до того, как попала сюда. Холод. Ужасный холод просочился сквозь пелену моего разума. Моя белая хлопковая рубашка, намокшая и тяжелая, липла к телу, словно саван. Она тянула меня вниз, к земле, и я не сопротивлялась. Мои руки, бледные, с просвечивающей голубизной вен, покоились в сером иле. Грязь забивалась под ногти, но это казалось правильным. Я была частью этого пейзажа — такой же пустой, такой же застывшей. Прямо перед лицом блестела черная вода. В ней не было отражения. Казалось, это болото не способно отражать свет — оно лишь поглощало его, утягивая в свою бездонную утробу. Достаточно было наклониться буквально чуть-чуть. Опустить лицо и вдохнуть эту густую тьму вместо воздуха. Тут не нужна была воля — лишь согласия исчезнуть. Я почти сделала это. Но застывшая тишина дала трещину, будто кто-то ногтем провёл по стеклу. Сквозь частокол мертвых, покрытых серой плесенью камышей проступило пятно цвета. Оно было блеклым, будто выстиранным в грязной воде, но все же чужеродным. Высокая, нелепая фигура. Человек в цилиндре. Он стоял странно — будто человек, которого оставили на ветру и забыли вернуть обратно. Его сюртук потерял цвет, став серым, как и всё здесь. Его лицо было маской, по которой пошли трещины, а поза — неестественным изломом. Он выглядел как механизм, у которого кончился завод. — Сломан, — вяло отметила я. Я отвела взгляд, возвращаясь к спасительной черноте воды, но воздух за моей спиной вдруг сгустился, завибрировал и рассыпался мягким, вкрадчивым шепотом: — Алиса… Звук был похож на сквозняк в заброшенном доме. Я медленно повернула голову: над гнилым пнем, едва касаясь древесины, висел силуэт. Это был кот, но он распадался на части прямо на глазах. Его полоски таяли, как дым, контуры дрожали, словно ветхий бархат, готовый рассыпаться в пыль. — Ты снова здесь, Алиса. Мы ждали тебя. Его улыбка висела в воздухе, тонкая и болезненная, словно разрез, который так и не зашили — широкая, но лишенная радости. — Не Алиса, — с усилием, прорвалось сквозь мои сухие губы. Кот, или то, что от него осталось, издал звук, похожий на треск сухой ветки. — О, ты пахнешь ею. Твоя внутренняя пустота… она впитала наследие. Мир не видит тебя, девочка. Пустое место всегда заполняется чем-то другим — даже именем. Он говорил, и его левый глаз медленно растворялся в тумане. Мне было все равно. Какая разница, как меня называют, если меня здесь почти нет? Я поднялась. Это потребовало чудовищных усилий: гравитация в этом месте казалась невыносимой, как и воздух. Мое тело, слишком худое, слишком слабое, казалось налитым свинцом. Ноги утопали в жиже, холод сковывал лодыжки. Я выбрала путь. Вглубь. Туда, где вода была чернее всего. Туда, где камыши стояли стеной, скрывая горизонт. Это не было бегством — скорей шаг в сторону, где уже ничего не нужно доказывать. — Ты куда? — прошелестел кот, его голос звучал уже тише, словно он терял связь с реальностью. И тогда раздался звук. Резкий, болезненный скрежет. Он был таким, будто железо в чьих-то костях повернули против их воли. Человек в цилиндре дернулся. Это движение было страшным в своей механичности. Его рука взметнулась вверх не как жест живого существа, а как судорога марионетки, которую дернули за нить. — Стой… Алиса… — его голос был сухим, как пересыпающийся гравий. — Не смей. Я замерла, но не обернулась. — Почему? — мой голос был таким же мертвым, как и пейзаж вокруг. Я услышала шаги — неровные, шаркающие. Он пытался подойти. Снова раздался этот отвратительный хруст, и краем глаза я увидела, как его плечо неестественно опустилось. Рука, в которой он сжимал чашку с отбитым краем, просто отделилась от тела. Она упала в грязь без всплеска, без крови. Там, где должен был быть сустав, зияла серая пустота. Он распадался, но даже не посмотрел вниз. Он смотрел на меня своими выцветшими, безумными глазами. — Мы… мы застряли, — прохрипел он, делая еще один ломаный шаг. — Время… посмотри на время! Оно стоит. Если ты уйдешь в воду… если ты погаснешь… мы исчезнем окончательно. Он судорожно пошарил здоровой рукой в кармане жилета и вытащил массивные карманные часы на цепочке. Он швырнул их к моим ногам. Они упали в грязь, но не утонули. Стекло было разбито, циферблат покрыт сетью трещин. Стрелки замерли на шести часах. Навечно. — Ты должна страдать, — вдруг выкрикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что воздух вокруг завибрировал. — Ты должна чувствовать боль! Страх! Хоть что-нибудь! Потому что пока ты ничего не чувствуешь — мы мертвы! Его слова были абсурдны. Он просил меня о муке как о спасении. — Я не хочу, — прошептала я, глядя на разбитые часы. — Я устала. — У тебя нет права на усталость! — человек рухнул на колени, его сюртук окончательно лопнул по швам. — Ты — единственная переменная. Ты — хаос, который нам нужен. Заставь этот чертов мир болеть, Алиса! Только тогда он начнет вращаться! Я смотрела на него — на существо, которое умоляло меня жить только ради того, чтобы я могла мучиться. В его словах была логика — уродливая, искривлённая, но всё же логика. Я медленно вытащила ногу из воды. Грязь стекала с моей кожи черными ручьями. Жить не хотелось — не потому что смерть манила, а потому что жить казалось слишком тяжёлым занятием. Тем более быть здесь. Но его безумный взгляд, прикованный к моему лицу, держал меня крепче цепей. Я подняла часы. Они были холодными и мертвыми в моей ладони. — Я не Алиса, — повторила я, глядя в мутное стекло, где не отражалась даже тьма. Где-то глубоко под землёй что-то дрогнуло. Словно сердцу умирающего мироздания удалось сделать лишний удар. — Пока нет, — прошелестел кот, чья улыбка теперь висела в воздухе отдельно от тела. — Но ты начнёшь. Болото уже чувствует твою боль. Я опустила взгляд на свои руки — они дрожали. И впервые за долгое время дрожь была чем-то иным, не пустотой. Она была страхом перед тем, что мне придётся сделать самое сложное: продолжать дышать.