Мир вымышленных грёз

Восток встретил меня не рассветом, а руинами. Туман здесь был другим — не вязким и сырым, как на болоте, а сухим, пыльным, пахнущим старой бумагой и разбитым фарфором. Я шла по дороге, вымощенной не желтым кирпичом, а осколками блюдец. Дзынь. Хрусть. Дзынь. Этот звук был единственной музыкой в мертвой тишине. Впереди, среди скрюченных серых деревьев, чьи ветви напоминали застывшие молнии, стоял длинный стол. Когда-то здесь был праздник. Сейчас это выглядело как место крушения поезда, гружёного антиквариатом. Горы стульев с переломанными ножками громоздились друг на друга. Скатерть, некогда белая, свисала грязными лохмотьями, покрытая пятнами плесени, похожими на карты несуществующих материков. И повсюду — чашки. Тысячи чашек. Разбитых, треснувших, перевернутых. Во главе стола сидел он. Тот самый человек в цилиндре, которого я видела на болоте. Тогда он казался сломанной марионеткой. Сейчас он выглядел как статуя, высеченная из пепла. Весь серый. Его кожа, сюртук, огромный бант на шее, даже волосы, торчащие во все стороны — всё было лишено цвета. Он сливался с пейзажем так идеально, что я заметила его только тогда, когда он пошевелился. Он держал в руках чайник без носика и методично, с маниакальным упорством, наклонял его над перевернутой чашкой. Ничего не лилось. Ни капли. Но он продолжал наклонять чайник, выпрямляться, и снова наклонять. Наклон. Пауза. Наклон. Я подошла ближе, стараясь не шуметь, но осколки под ногами предательски захрустели. Человек замер. Медленно, со скрипом несмазанных петель, он поднял на меня глаза. Они были пугающими — два мутных пятна ртути, в которых не отражалось ничего, кроме усталости. — Мест нет, — прокаркал он голосом, похожим на скрежет мела по доске. — Мест нет, времени нет, чая нет. Все ушли на фронт борьбы со здравым смыслом. — Я не хочу чаю, — сказала я тихо. — Я ищу ответы. Он вдруг рассмеялся. Это был страшный смех — сухой, лающий, без намека на веселье. Он вскочил на стул, балансируя на одной ноге, как цапля, и ткнул в меня грязным пальцем. — Ответы! Она ищет ответы в месте, где забыли даже вопросы! — он спрыгнул на стол, чудом не раздавив остатки сервиза, и подбежал ко мне, заглядывая прямо в лицо. — А скажи-ка мне, дитя Пустоты, чем ворон похож на письменный стол? — Я… я не знаю, — я отшатнулась. — И я не знаю! — взвизгнул он радостно, но тут же его лицо снова стало маской трагической скорби. — Никто не знает. Потому что ворон улетел, а стол сгнил. Как и всё здесь. Зачем ты пришла? Чтобы посмотреть, как сохнет краска на картине, которую никто не рисовал? Он говорил загадками, перескакивая с мысли на мысль, как испуганная белка. — Гусеница… — начала я, подбирая слова. — Та, что курила кальян. Она сказал найти безумца, который потерял цвет, но сохранил память. Шляпник (теперь я была уверена, что это он) застыл. Его руки, теребившие ленту на цилиндре, опустились. — Память… — прошептал он, и в этом слове было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Память — это злая шутка, милая. Это карман, полный дыр. Ты кладешь туда золотую монету, а достаешь дохлую мышь. Я помню, что время должно идти. Тик-так. Тик-так. Но оно стоит. Почему оно стоит? Кто обидел Старика Время? Кто наступил ему на хвост? Он вдруг схватил меня за плечи и встряхнул. Его хватка была слабой, дрожащей. — Ты знаешь? Ты видела его? Где он прячется? В кармане жилета? Под подкладкой шляпы? Я вспомнила. Тяжесть в кармане моей грязной ночной рубашки. Те самые часы, которые он швырнул мне в грязь в первую нашу встречу, крича, что мы опаздываем. Я медленно достала их. Массивный, холодный металл. Стекло разбито, стрелки намертво прикипели к цифре шесть. — Ты дал мне это, — сказала я, протягивая ему механизм. Шляпник отшатнулся, словно я предложила ему ядовитую змею. Он закрыл лицо руками, выглядывая сквозь пальцы. — Убери! Убери мертвеца! — заскулил он. — Это не часы. Это надгробие секундам! Они не бьются. Тук… и тишина. Тук… и темнота. — Почему они стоят? — настойчиво спросила я, делая шаг к нему. — Ты говорил, что я — переменная. Что я должна заставить мир вращаться. Как? Он вдруг успокоился. Опустил руки. Его ртутные глаза впились в мои, и на мгновение в них промелькнуло что-то осмысленное, острое, как игла. — Как заставить часы идти, если заводная пружина сделана из мечты, а ты разучилась спать? — спросил он тихо, почти нормально. — Что? — Механизм! — он постучал себя по виску. — Здесь! Всё здесь! Этот мир — это не шестеренки и болты. Это пар воображения! Часы стоят не потому, что сломались. Они стоят, потому что Главный Часовщик объявил забастовку. Он подошел ко мне вплотную, пахнущий пылью и старой тканью. — Ты не смотришь сны, — обвиняюще ткнул он меня в грудь. — Ты смотришь в стену. Ты не строишь воздушные замки, ты копаешь могилы. Как Время может идти вперед, если ты хочешь, чтобы оно остановилось? Если ты хочешь, чтобы завтра никогда не наступило? Его слова ударили под дых. Он был прав. Все последние месяцы я хотела только одного: чтобы время замерло. Чтобы не нужно было вставать, выбирать, жить. Я сама остановила эти часы. — Я не умею… — прошептала я. — У меня внутри ничего нет. Только серость. — Врёшь! — гаркнул он и вдруг схватил часы из моей руки. Он поднес их к уху, потряс, потом приложил к моему уху. Тишина. — Слышишь? Тишина. Потому что ты пуста. Но пустота — это тоже пространство! — он начал лихорадочно ходить кругами. — Наполни её! Не тьмой! Не страхом! Вспомни что-нибудь цветное! Придумай! Соври мне, в конце концов, но соври красиво! — Что мне сделать? — Представь! — заорал он, раскинув руки. — Представь, что в этой чашке не пустота, а жидкое золото! Представь, что это дерево — это танцующий дракон! Дай этому миру топливо, глупая девчонка! Иначе мы все рассыплемся в прах прямо сейчас! Я зажмурилась. Мне нужно было представить. Вообразить. Это казалось невозможным. Мой мозг был атрофированной мышцей. Любая попытка создать образ натыкалась на стену апатии. Зачем? Все равно ничего не выйдет. Это глупо. Голос Хозяина болота, шептал в голове. «Нет», — подумала я. — «Я не хочу слушать его. Я хочу…» Я вспомнила детство. До того, как мир стал серым. Я вспомнила, как однажды увидела солнце сквозь банку с вишневым вареньем. Свет был густым, рубиновым, сладким. Я вспомнила это ощущение — восторг от простого цвета. Я попыталась вытащить это воспоминание, усилить его, наложить на этот серый, мертвый стол. Я представила, что скатерть — это не грязная тряпка, а поле белых цветов. Что в чайнике — не пустота, а горячий, ароматный чай с запахом того самого вишневого света. Голова заболела. Это было физически трудно, как толкать валун в гору. — Давай! — шипел Шляпник над ухом. — Крути шестеренки! Смазывай их своей надеждой! Ну же! Я сжала кулаки. Я вложила в этот мысленный образ всю злость, что накопила в битве на зеркальном поле. Пусть будет цвет! Щёлк. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. Тик. Я открыла глаза. Часы в руках безумца пошли. Секундная стрелка, дёргаясь, сдвинулась с места. Тик-так. Тик-так. И мир ответил. Волна прокатилась по столу. Грязная скатерть побелела, на ней расцвели вышитые васильки. В чайнике что-то булькнуло, и из носика вырвалась струйка пара. Но главное — он. Серую статую словно облили краской. Его сюртук стал густо-рыжим, как осенняя листва. Бант вспыхнул синим в горошек. А его волосы… они стали огненно-рыжими яркими, живыми. Он моргнул, и ртуть в его глазах исчезла. Теперь они были пронзительно-зелеными, с золотыми искорками безумного веселья. Шляпник посмотрел на свои руки. Потрогал рыжие волосы. Потом посмотрел на меня. В его взгляде больше не было той мертвой тоски. Там было изумление. — О… — выдохнул он. — Ты… ты завела их. Он вдруг подскочил ко мне, схватил мою руку и галантно, хоть и суетливо, поцеловал пальцы. — Блестяще! Феерично! Немыслимо! Пустота родила искру! — он запрыгал на месте. — Чаепитие может продолжаться! Хотя чай, признаться, остыл лет на сто назад, но кого это волнует? — Ты стал ярким, — улыбнулась я. Слабо, но искренне. — А ты стала опасной, — он вдруг стал серьезным, склонившись ко мне. — Ты разбудила Время. А Время не любит, когда его будят просто так. Теперь тебе придется идти до конца. — Куда идти? — спросила я. Он развернул меня за плечи и указал тростью (откуда она взялась?) вглубь леса, туда, где деревья расступались, открывая дорогу к белоснежным пикам на горизонте. — К той, что спит, но видит всё, — прошептал он. — К Белой Королеве. Ей нужно лицо, Алиса. А тебе нужна броня. Потому что Тень уже знает, что часы пошли. И он будет в ярости. Шляпник сунул мне в руку тикающие часы. — Беги! — крикнул он, снова хватаясь за чайник и наливая в чашку настоящий, дымящийся чай. — Беги, пока стрелки не передумали! И помни: ворон похож на письменный стол тем, что оба могут производить заметки, хотя и очень плоские! Ха-ха! Я побежала. А за спиной звенел его смех, и этот звук был самым живым, какой я слышала за всю свою жизнь.