Мир вымышленных грёз

Дорога от безумного чаепития вела не через лес, а сквозь застывшее время, превращаясь в узкую, присыпанную инеем тропу, которая вилась между сугробами, похожими на спящих под белыми саванами великанов. Воздух здесь звенел от чистоты и холода, лишенный привычного запаха болотной гнили, и каждый мой вдох отзывался в легких колючей свежестью, словно я глотала не кислород, а мелкую ледяную крошку. Впереди, вырастая из снежной мглы, возвышался замок — ослепительно белое, монументальное сооружение из полупрозрачного мрамора и льда, чьи шпили пронзали низкое небо, будто пытаясь пригвоздить его к земле и не дать ему окончательно рухнуть на наши головы. Это место казалось не столько жилищем, сколько мавзолеем, хранящим память о величии, которое давно обратилось в пыль, но отказалось исчезнуть. Я вошла в огромные, распахнутые настежь двери, и мои шаги, гулко отдаваясь под высокими сводами тронного зала, были единственным звуком, нарушающим это священное, давящее безмолвие. В конце зала, на возвышении, высеченном из цельного куска горного хрусталя, стояла она — та самая фигура в пышном платье, которую я встретила в начале своего пути, но теперь, когда в моем кармане мерно тикали часы, пространство вокруг нее не казалось мертвым, а скорее затаившим дыхание в ожидании чуда. Я подошла ближе, чувствуя, как пульсирует механизм в моей руке — тик-так, тик-так — входит в резонанс с вибрацией самого замка. — Ты принесла звук, — её голос прозвучал не в моей голове, а в реальности, мягкий и переливающийся, как звон серебряных колокольчиков, тронутых ветром. Я подняла глаза и увидела, как происходит невозможное: гладкая, перламутровая маска её лица, бывшая до этого пугающе пустой, дрогнула, пошла рябью, словно поверхность озера, в которое бросили камень, и сквозь белизну начали проступать черты. Сначала появились губы, полные скорбной нежности, затем обозначился тонкий нос, и, наконец, распахнулись глаза — глубокие, темные, влажные, полные такой древней мудрости и тоски, что мне захотелось закрыть свои собственные глаза. Она больше не была слепой статуей; она была женщиной, которая видела слишком много зим. — Я сделала то, что сказал безумец, — произнесла я, и мой голос, привыкший к шёпоту, показался мне грубым в этой кристальной акустике, — Я заставила время идти, но… я не понимаю, почему оно остановилось. Белая Королева (я не была уверена, но чувствовала, что это она) медленно спустилась с трона, и её платье, сшитое из тысячи слоёв тончайшей ткани, зашуршало по полу, напоминая звук осыпающегося снега. Она подошла ко мне и, взяв мои замёрзшие руки в свои теплые ладони, посмотрела мне в душу тем взглядом, от которого невозможно ничего скрыть. — Когда-то, очень давно, этот мир не был Бредширом, сотканным из кошмаров и осколков, — начала она свой рассказ, и каждое её слово рисовало в воздухе образы былого, — Это был край вечного лета, где реки текли молоком, а в садах цвели розы, умеющие петь; здесь царила радость, такая яркая и безудержная, что, казалось, само солнце спускалось к нам, чтобы погреться в лучах нашего счастья. Она сделала паузу, и тень прошла по её новообретённому лицу, делая его старше на тысячу лет. — Но потом пришла болезнь, которую мы не смогли распознать, потому что она поражала не тело, а желание жить. Это не была чёрная чума с язвами и жаром, нет, это была… серая чума безразличия, тихая эпидемия, которая проникала в сердца и гасила в них огонь, оставляя лишь холод. Жители, один за другим, просто переставали мечтать, переставали любить, переставали видеть смысл в том, чтобы просыпаться по утрам, и ложились на землю, чтобы стать частью пейзажа, зарастая травой забвения. Я слушала её, и холод узнавания сковывал мои внутренности: она рассказывала не сказку, это была история моей собственной болезни, история того, как я сама день за днём угасала в своей комнате, позволяя тьме поглотить меня. — Те, кто сопротивлялся дольше всех, — продолжила Королева, сжимая мои пальцы крепче, — те, кто отчаянно цеплялся за остатки рассудка, начали распадаться на части, потому что их разум не мог вынести пустоты окружающего мира. Шляпник сошёл с ума, пытаясь сохранить время, которое никому не было нужно; Чеширский кот стал исчезать, потому что не осталось никого, кто мог бы оценить его улыбку; а я… я заморозила себя и этот замок, надеясь сохранить хотя бы память о том, какими мы были. До тех пор, пока не придет та, чьё сердце сможет снова запустить этот сломанный механизм. Она отпустила мои руки и отошла на шаг, окидывая меня взглядом с головы до ног — мою грязную, намокшую рубашку, мои босые, изрезанные стеклом ноги, спутанные волосы. — Ты разбудила время, милая, но ты не можешь идти дальше в лохмотьях жертвы, — сказала она твёрдо, и в её голосе зазвенела сталь, скрытая под бархатом. — Тот, кто ждет тебя на границе болот, не пощадит твою слабость, он — само воплощение той серой чумы, что погубила нас, он — Хозяин твоего страха, и он будет бить туда, где ты наименее защищена. Королева взмахнула рукой, и воздух вокруг нас сгустился, замерцал мириадами снежинок, которые начали сплетаться в нити, создавая материю прямо из эфира. — Я не могу сражаться вместо тебя, потому что я — лишь память, — прошептала она, пока магия окутывала меня плотным коконом. — Но я могу дать тебе достоинство, которого ты себя лишила. Старая, пропитанная болотной водой рубашка растворилась и вскоре совсем исчезла, а на смену ей пришла тяжесть и… тепло. Я посмотрела на себя и увидела, что облачена в платье из плотного, струящегося белого бархата, с высоким воротником, закрывающим шею, и длинными рукавами, расшитыми серебряными нитями, которые образуют узоры морозных папоротников. Это была не просто одежда; это была броня, мягкая, но непробиваемая для холода, одеяние, в котором не прячутся по углам, а стоят с прямой спиной перед лицом надвигающейся бури. — Теперь ты готова, — произнесла Белая Королева, и её образ начал медленно таять, возвращаясь в состояние покоя, но теперь на её лице застыла не пустота, а легкая, ободряющая улыбка. — Иди и встреть свою Тень, но помни: он силен лишь до тех пор, пока ты веришь, что он — это всё, что у тебя есть. Я осталась одна в огромном тронном зале, но теперь я не чувствовала себя маленькой и потерянной; бархат обнимал меня, словно защитные объятия, а в кармане, глухо и ритмично, как второе сердце, продолжали биться часы, отсчитывая секунды до неизбежной встречи.

***

Когда массивные створки дверей Белого Замка в Мрамории сомкнулись за моей спиной с тяжелым, окончательным вздохом, отрезав меня от безопасной тишины, я увидела, что на заснеженной лестнице, зябко кутаясь в свой теперь уже огненно-рыжий сюртук, меня ждет Шляпник. Он не прыгал и не кривлялся, как за безумным столом; он стоял неестественно тихо. Переминался с ноги на ногу и теребил в длинных, испачканных чернилами и чайной заваркой пальцах, поля своего цилиндра. И в этой его сгорбленной фигуре, ярким пятном горевшей на фоне безжизненной белизны, было что-то настолько трогательно-человеческое, что моё сердце, едва успокоившееся после встречи с Королевой, снова болезненно сжалось. — Ты… ты звучишь по-другому, — пробормотал он, делая нерешительный шаг мне навстречу, и его голос, лишённый привычных визгливых нот, был похож на шелест осенних листьев. — Раньше ты звучала как треснувшая чашка, а теперь… теперь ты звучишь как натянутая тетива, как первый удар грома или обещание бури, которая снесёт все наши карточные домики. Он остановился в шаге от меня, не смея коснуться. И я почувствовала, как от него исходит запах не только пыли и старого чая, но и чего-то теплого, живого — запаха корицы и какой-то странной тревоги. Шляпник, моё безумное воображение, которое я так долго морила голодом в своей серой реальности, теперь смотрел на меня с благоговением и страхом, понимая, куда я иду и что мне предстоит совершить. Увидев меня в новом облачении — в струящемся белом бархате, который делал меня похожей на ожившую шахматную фигуру, — он вздрогнул, и его изумрудные глаза расширились, впитывая мой образ с какой-то жадной, восторженной тоской. Он был словно художник, который вдруг увидел, как его лучшая, выстраданная картина сошла с холста и собралась уйти от него навсегда. — Я принес тебе… это не совсем подарок, скорее напоминание, — он суетливо пошарил в бесчисленных карманах своего жилета, выуживая оттуда длинную, острую шляпную булавку, увенчанную не драгоценным камнем, а крошечным, переливающимся всеми цветами радуги стеклянным шариком, внутри которых, казалось, были заперты кусочки того самого солнечного света из моих детских воспоминаний. — Приколи это. Чтобы мысли не разлетелись, когда… Он начнет шептать. Чтобы помнить, что даже в самой чёрной дыре есть место для цвета. Есть место для… меня. Он протянул мне булавку, и его рука дрожала; я осторожно приняла этот странный дар, чувствуя, как тепло его пальцев на мгновение передалось мне. И заколола ею ворот своего платья, ощутив укол металла как необходимое подтверждение реальности. — Спасибо, — прошептала я, глядя в его разноцветные, полные неожиданных слёз глаза. — Я не забуду. Шляпник вдруг судорожно вздохнул, словно решаясь на прыжок через пропасть, и, порывисто подавшись вперед, взял моё лицо в свои ладони — его прикосновение было шероховатым, но невероятно нежным, лишенным всякой агрессии. Он наклонился и оставил на моей щеке лёгкий, невесомый поцелуй, который внезапно обжёг кожу не страстью, а той пронзительной, обреченной нежностью, с которой прощаются с самым дорогим, зная, что следующая встреча может случиться уже в другой жизни или... вовсе не случиться. Он задержался на мгновение, вдыхая запах моего нового платья и старого страха, а затем отстранился, заглядывая мне прямо в душу своим безумным, любящим взглядом. — Удачи, Не-Алиса, — шепнул он так тихо, что ветер тут же подхватил и унёс эти слова в сторону чернеющего горизонта. — Убей его, чтобы мы могли жить, но, пожалуйста… не убей в себе ту, которая заставила мои часы снова идти. Он отпустил меня и отступил назад, пряча руки за спину, снова превращаясь в нелепого, смешного человечка. Но я знала, что этот момент, этот поцелуй и этот шёпот станут моей второй броней, куда более прочной, чем зачарованный бархат Королевы.