Кровавый предел

      Редкий человек может похвастаться тем, что знает мир. Не познаёт, словно мудрец или полубезумный отшельник, а именно знает. У Джерри было это знание — сродни звериному инстинкту; он ощущал. Интуиция и тело подсказывали ему, в ком таится опасность и какой обрыв слишком крут. Он знал этот мир: свободный, гордый, счастливый, лоснящийся, истекающий от прикосновения сочной гнилью. Она смачивала скучную пыль пересохших степей, где копошились безмозглые паразиты, довольные своим хозяйством, блестящие серебряными украшениями, плачущие и хохочущие. Они помирали в той пыли, не сдвинувшись с места, удобряли собой выжженные солнцем прерии для своих потомков.       Джерри знал это как следует, потому что, выброшенный за пределы этого мира, видел его только со стороны.       Он не помнил, каково было внутри этого мира, — когда вспотевшие, нежные руки с осторожностью гладили его и чуть-чуть качали, привлекая его внимание.       — Почему он такой беленький? — встревожено вымучивала его мать.       — Не знаю, девочка, я думала, мёртвый, — чёрство бросила ворчливая, уставшая повитуха. Роженица зачем-то пояснила:       — Как же? Живой, живой…       — Понятное дело, не орут так мёртвые, — сказала старуха, уходя.       С утомлённой улыбкой мать шептала своему особенному, замечательному мальчику ласковые слова и обещания, которых не исполнит. Мало от кого он впоследствии дождётся хотя бы такой доброты.

***

      Вечер был тихий и мирный. Других у Узла не было уже лет десять: на этом перекрёстке давно не топтались торговцы, а значит, не было ни бандитов, алчущих чужого добра, ни ополчения и одиноких рейнджеров. Последних Уилльямс с юности на дух не переносил, потому как от бандитов они отличались только тем, что упрямо выставляли себя поборниками добра. Сам он считал себя человеком умным, и сыну своему собирался доходчиво объяснить о добре так: «Есть, сынок, два добра: честно нажитое и то, под стойкой, которым ты будешь защищать первое». На этих словах, которые он вынашивал с первой брачной ночи, его остроумие себя исчерпывало. И рождались как назло одни только дочери.       Хотя в качестве источника мудрости Уилльямс был соизмерим с надписью на заборе, он отличался у окружающих солидным авторитетом. Твердолобый и терпеливый, своё хозяйство он держал в порядке и одним выражением своего лица предостерегал пьяниц бесчинствовать. «Добром» из-под стойки пользовался лучше среднего, потому как по молодости часто уезжал к западу на охоту. К тому же, словоохотливостью не отличался, а потому производил впечатление серьёзное. Словом, Пол Уилльямс был прирождённым трактирщиком, пока не умер. А умер он так.       Одним вечером по осени — тихим и мирным, как это обыкновенно бывает у Узла, — в трактир вошёл мужчина. Возраст его определить было трудно: в тёплом свете висевшей на косяке керосинки поблёскивала седая, грубо обрезаная борода, но для старика фигура была энергичная. Среднего роста, но явно сутулящийся, с округлой линией плеч, он ещё у порога, не сняв ни потасканной шляпы, ни солнечных очков, повёл головой, осматриваясь. Уилльямс, предостерегающе сурово насупив пепельные брови, следил за тем, как подозрительный тип, прихрамывая, движется к стойке. За ремнём у него трактирщик заметил болтающийся топор.       Деревьев в округе не росло.       — Виски, — хрипловато произнёс посетитель, усаживаясь чуть боком. — Бутылку.       От незнакомца несло алкоголем и несвежей кровью. На белой руке, опиревшейся на стойку, — рука даже не мужчины, а юноши — виднелась засохшая, потрескавшаяся тёмная струйка.       Дичи в округе не водилось.       — И откуда это ты такой? — строго спросил Уилльямс, и мускулом не шевельнув.       — Из степей, — процедил незнакомец, недовольно выдохнув. Уилльямс готов был поклясться, что он также буравил его взглядом сквозь потёртое тёмное стекло.       — Со степей, значит.       — Да, со степей, — явно подавляя раздражение, повторил он.       — Давай поточнее, — настаивал туповатый трактирщик.       Посетителю его грозный взгляд был, что об стену горох: тот, сдёрнув очки, резковато подался через стойку, и белая ладонь сжалась. На Уилльямса вылупились два исключительно странных глаза, обрамлённых сверкающими в свете закатного солнца ресницами. От блёклой радужки, переливавшейся красноватым, веяло дьявольщиной.        — В округе на сотни миль нет нихера, кроме сраных степей, — говорил жуткий тип, взрыкивая и скалясь, — если ты не заметил. И в самих степях тоже нихера нет. Уже, — искривившийся бледный рот вроде бы подёрнулся в ухмылке. — Хочешь услышать про какое-нибудь диво — спроси шваль в том углу, — он мотнул головой в сторону двоих мужиков, ведущих ленивую беседу за ужином.       Не всякий головорез на веку Уилльямса мог похвастаться столь значительной брешью в чаше терпения, но удивляться было трактирщику не свойственно. Впервые за двадцать лет ему стало не по себе. Не выдавая беспокойства, он сказал:       — Иди-ка отсюда подобру-поздорову.       — Так продай мне этот чёртов виски, — вновь сдерживаемой яростью вздыбились обширные крылья острого, но много раз ломаного носа. — Или мне самому его взять?       И в следующую секунду уже завертелось — впрочем, учитывая столь скорую развязку, скорее, круто развернулось. Выдернутый уверенным движением Уилльямса, но прижатый незнакомцем к стойке обрез громыхнул, выпуская дробь. Получивший её ремесленник из Пристали вскрикнул. Его приятель риторически возмутился, вскакивая и доставая револьвер, но окаменел в ужасе, когда едва прорезавшийся к слуху вопль Уилльямса сменился бульканьем. Потом мёртвый трактирщик с грохотом приземлился за стойкой, забыв на ней сжимавшую обрез кисть. Револьвер, словно сам собой, панически выстрелил рубаке под ноги.       — Спокойно, с… спокойно, давай договоримся, — соскребая всё своё хладнокровие, заговорил раненый, и его вооружённый приятель заторможенно, судорожно вскинул ладонь.       — Постой, мужик…       Оба они были перепуганы фантасмагорической картиной сбрызнутого кровью белого лица, обрамлённого полупрозрачной, местами изгвазданной, спутанной гривой. Оно было бы почти мальчишечьим, если бы не щерилось звериной яростью; если бы взгляд, метнувшийся от дыры в половой доске к дулу, не казался таким чужеродным и диким. Давно привыкшие к дармоедам ремесленники застыли перед ним, словно перед самим чёртом, с замершим сердцем.       Чудовище стремительно преодолело разделявшие их пару шагов, и мужчина с револьвером, испуганно крикнув и только успев инстинктивно прикрыться предплечьем, осел с расколотым черепом.       — Ты что-то там проблеял? — спросил Джерри Белый у раненого, выдёргивая топор.       — Не надо, парень, — попросил тот с подрагивающей примирительной нотой. Такое обращение было несколько точнее: всем присутствующим живым и мёртвым Джерри сгодился бы в сыновья. — Не убивай. Я тебе всё своё добро отдам… Тебе разницы нет ведь…       — Добро, х-ха, — Белый осклабился. — Правда, что ли?       Последние его слова были прерваны перехваченным на середине визгом. Он резво оглянулся: в тени на лестнице стояла женщина лет сорока в чепце и сорочке, обеими ладонями зажавшая себе рот. Едва уловив чужое внимание, она ринулась назад на второй этаж. Ремесленнику этого мгновения хватило: в порыве решительности он схватил со стола бутылку, чтобы огреть ублюдка, но тот словно чуял опасность самим затылком — дёрнулся в сторону, даже ещё не взглянув на него. И мужчина только успел заметить тёплый блик на лезвии боевого ножа; как разгоняется кружащаяся в лучах пыль. Вторую руку пронзила боль; сквозь неё, ему казалось, он слышал, как рассекается его бицепс.       — Х-ха, хорошенькое у тебя добро, — сказал Джерри, прежде чем воткнуть топор скулящему ремесленнику в кадык.       Наверху происходила отчаянная возня. Схватив бутылку виски с полки, Белый взбежал по лестнице — с бодростью, которой не мог ожидать от себя полчаса назад. Он почти полные сутки провёл в седле, и прокушенная одичавшей псиной лодыжка до сих пор отчаянно ныла. Полученную в той же потасовке пулю он так долго пытался самостоятельно вытащить, что расковырял рану вдвое от изначального размера. Судя по всему, впрочем, кровь давно остановилась: рубашка, Белый чувствовал, присохла к спине. Хотел поймать какую-нибудь пугливую бабу, чтобы заштопала огнестрельное, а может, заодно и рубашку, но закончился виски, и обеззаразить было нечем. Теперь уже оставалось найти только бабу.       — Трудно же было продать сраный виски, — рычал он себе под нос, пинком распахивая двери.       Из-за одной из них, стоило ему показаться в проёме, выскочила та самая женщина в сорочке; повисла на руке с топором.       — Не надо! Не трогай! — воскликнула она панически. Джерри дёрнул локтем, стряхивая бабу со скользкого от крови её мужа рукава куртки. Неловко метнувшись назад, к детской люльке, она проговорила: — Не трогай их, — и, поднявшись на ноги и снова бросаясь к нему, срываясь на визг, повторила: — Не трогай, умоляю!       Около люльки толпились три девочки. Две из них, нескладненькие, лет четырнадцати, отражали поведение матери. Её ужас был заразителен, и обе застыли в испуге, впрочем, довольно неполноценном. Сердца девиц на самом деле будоражила интрига; они не способны были представить себе страшной перспективы своей жизни. Выращенные вдали от бед, словно цветы в горшке, они не могли даже осознать, зачем их тело так беснуется и горит. Подчиняясь рёву тупой коровы, которая их породила, они жались друг к другу; одна стискивала руку шестилетней сестры. На лице девочки был чистый, искренний ступор, потому как она была слишком мала, чтобы хотя бы неосознанно притвориться.       Джерри оглядел их бегло и испепеляюще уставился на распухшую мамашу. Напряжённое до окостянения плечо трактирщицы застряло в тисках его пальцев, и она только тупо дёргалась, пытаясь оказаться между ним и дочерьми, скользя на непослушных ногах. От этого мельтешения глухо загремел по полу револьвер, из которого она собиралась выстрелить, но выронила, рефлекторно бросившись на бойкую фигуру в проёме. Заметив оружие, Белый поморщился в отвращении; вопреки вцепившимся в рубашку тяпкам её рук, с силой отбросил женщину в другой угол комнаты, свирепо шипя:       — С-собака, — он порывисто отбросил пистолет больной ногой, и тот улетел далеко в коридор.       — Не трогай… — просипела она и начала было привставать на корточки, но Белый от души пнул её. Вынимая бутылку из подмышки, хищно протянул:       — А то что?       Было удовольствием наблюдать, как к очередной двуличной скотине приходит полное осознание беспомощности. Потасканная временем маска её и без того не великой красоты скуксивалась, едва ли повторяя линии уже нажитых мимических морщин.       — Ничего, я ничего не… — нашлась она, перебарывая свою истерику. — Я прошу, я умоляю… Со мной, что хочешь, делай, только девочек не трогай! — выпалила несчастная.       Джерри ещё раз обернулся на её выводок, к которому не приблизился ни на сантиметр; уставился на неё, охваченный свежей волной раздражения.       — Ты что, бредишь? — проговорил он, морщась. — Слепая коза.       Белый поставил виски на комод и, схватив седеющую копну, потянул трактирщицу к себе. Она всхлипнула; скривившиеся злобой губы уже разомкнулись было, чтобы начать разъяснения, когда взгляд Джерри снова упал на замерших, бледных девок. Что-то словно перещёлкнуло в его уме.       — А знаешь… Какая из них у тебя нелюбимая?       Впервые за всё время в его голосе прорезалась нота, женщине хорошая знакомая: таким тоном говорил всякий бандит, упиваясь своей властью и предвосхищая жестокую потеху. Вывод этот был верен не вполне.       — А? Говори, — опухшие, дикие глаза удушающе надзирали. — Сделаю тебе одолжение, а? Какую из них ты бросила бы мне, как кусок мяса?       — Не надо…       — Говори! — рыкнул он, вздёргивая трактирщицу. — Ну? Какая из них у тебя юродивая? Или, может, непослушная?       Девочки постарше мысленно выбирали нелюбимую сестру. Младшенькая не терзалась ни секунды: её знания о мире были ограничены фантазиями, и она была уверена в ответе. Все трое, затаив дыхание, следили за матерью. Та только скулила от боли, цеплялась за ремень бандита и, как могла, мотала головой.       — Правда? Тогда убью всех, — сказал он, полностью оправдывая ожидания малютки, и отшвырнул мать в угол.       — Нет! Не надо! Подожди!       — Х-ха, — он обнажил все двадцать восемь зубов в злорадстве. — Смотрите, девки, она всё-таки будет выбирать. Ну, мразота? На чью судьбу тебе плевать? Колеблешься? Я помогу, — он шагнул к девичьему углу, и баба нечеловечески возопила.       Смолкла, перепуганная воткнутым в комод топором. Звякнула, подпрыгнув, бутылка.       – Ну! – гаркнул Джерри, но оцепеневшая мамаша не торопилась с ответом.       Её немощность, как и весь происходящий фарс, выводила его из себя. Он треснул ей; потом пнул; этого было мало и для наказания, и для утешения, так что остановился Джерри не сразу. Одна из девочек постарше на третьей минуте начала плакать, но беззвучно. Слышно было только удары, нытьё скотины, которой они доставались, и скрип переминающихся подошв о затёртые доски. Джерри жаль было, что всей его ненависти старая потаскуха не выдержит.       — Выбирай, собака, — прохрипел он, перестав. — Или кончу их всех. Потом тебя.       — Паулу, — пролепетала она, жмурясь в слезах. Джерри скривился.       — Кого?       — Паулу.       — Которая тут Паула? — он обернулся к девочкам.       Шестилетняя Паула высвободила ладошку из окоченевших пальцев сестры, не отрывая взгляда от физиономии Глумливого Чёрта, сделала шажок вперёд. Белый потянулся к ней, не выпуская шеи нерадивой матери.       — Да, иди сюда, — он подтащил малютку к себе — грубо, но нисколечки не больно. — Пулю вытащить умеешь? — обратился он к её матери. Та попыталась кивнуть, поджимая дрожащие рыданием уголки губ. — Вставай. Бери, что тебе надо для этого.       Потом, пока трактирщица заштопывала спину, в молчании, прерываемом лишь захлёбывающимся рёвом из люльки, Джерри, бережно прижимая к себе девочку, выцедил:       — Почему мама тебя выбрала, а, Паула?       — В сказках Глумливому Чёрту всегда младшую сестру отдают, а Маргарита ещё слишком младшая, — ответила малютка. В отличие от других, она уже совсем не ощущала угрозы: всё шло по сценарию.       Её мать от этих слов сжалась, скомкалась и перестала.       — Не-ет, — он мрачно хохотнул и рявкнул в сторону: — Шей, — и чуть помолчав, добавил: — «Глумливый Чёрт», говоришь, — он цокнул языком. — Не знаю такой сказки. Да и это не сказка. Всё по-настоящему. Она предала тебя. Для неё жизнь — это мешок картошки. Четыре мешка больше одного, понимаешь?       Паула помотала головкой. Она не умела пока считать.       — Ничего. Ты поймёшь, — проговорил он угрюмо.       — Когда стану большой?       Задумчивый взгляд Джерри, дивно сочетающийся с бесовской ухмылкой, коснулся топора.       — Не волнуйся. Так долго ждать не придётся.