Кровавый предел

      Передвигаться днём раньше было мукой. Потом, лет в пятнадцать, когда Джерри полез в одну деревеньку, чтобы стащить кое-какие припасы, он наткнулся на уснувшего пьянчугу со шляпой поверх рыла — и та, наконец, оказалась парню впору. Со шляпой дело поправилось, хотя при ярком свете глаза всё равно резало, так что днём бродяга обычно прятался и дремал, если мог отыскать тень. В последнем ему не было равных: на много миль от Поселения он вытоптал всё вдоль и поперёк, и на юге фронтира знал едва ли не каждый куст.       С неделю назад удалось найти тёмные очки на одном мясном мешке. Вообще-то, если бы не они, то и чёрт был бы и с ним, и с его повозкой: еды было полно, в паре часов пути шуршала речушка; разве только виски заканчивался. Однако очки надо было брать: в этих краях их носили только иноземцы и иномирцы**, а и тех, и других нечасто можно было встретить посреди равнин. Так что налоговика и его охрану, Джерри, недолго раздумывая, решил обобрать, а в итоге — так уж вышло — зарубил. Как и примчавшуюся на шум бешеную псину.       Однако даже столь ценное приобретение не изменило его привычек. Когда золотое светило встало в зените и напыжилось выжечь розовые зрачки, Джерри всё же сделал привал.       Зной стоял нестерпимый, и он влез по колено в речушку: с такой позиции клокотать недовольством на родной климат было чуть комфортнее. Как-то раз, ещё ребёнком, он доваландался до Пристали и увидел море и громады из металла вдалеке от берега. С тех пор Джерри мечтал убраться на такой громаде к чёртовой матери за синий горизонт. Может, там люди были другие, да и, во всяком случае, наверняка пекло не так сильно. В конце концов, в округе самой Пристали было попрохладнее. К сожалению, от Узла верхом туда не менее пары недель пути, даже без той полудохлой клячи, на которой Белый добирался до трактира.       Вместо неё он взял лошадь, тягавшую телегу ремесленников: она была явно помоложе и покрепче. Дурно только, что белая в яблоках, потому как окрас был редкий и примечательный.       — Мы с тобой уже давно вместе, скотинка, — прохрипел Джерри, взглянув на животное, и бросил подобранный со дна камень куда-то ниже по течению. — Целую неделю. Некоторые столько и не живут. Наверное, надо тебя как-нибудь назвать, а?       Лошадь невозмутимо жевала степную колючку.       — Или надо угадать твоё старое имя? Думаешь, не угадаю, т-ха. Нихера особенного. Остолопы наверняка назвали тебя как-нибудь по цвету. Так ведь принято, — он наклонился, чтобы достать ещё камней со дна. — Так что звали тебя как-нибудь вроде Язва или Оспа, — издевался он.       Выпрямившись, молодой человек посмотрел на кобылку снова. Не похоже было, что она обиделась, но он всё же добавил:       — Как там говорят… Не в твой огород камень. Это у них фантазии никакой. И жалости никакой. Тащи, говорят, телегу, Зараза, — он цокнул и весело оскалился сам, потому как лошадь остроумия оценить не могла.       Бросил камень почти под ноги. Плюх.       — Только ты не ной, Оспина, — мрачно проговорил Джерри. — Тебе их жалость нахер не сдалась. Себя пусть жалеют. Друг с другом они так же. Там в трактире была мамаша, дочку мне свою пятилетнюю на убой пыталась сдать, чтоб её и остальных не трогал, — рассказывал он; вдруг позабавившись, решил прокомментировать: — Наверное, думала, что её старших куриц я насиловать буду. Будто малявку не могу, — он вскинул руками; довольно скоро, хоть кобылка и не осуждала, добавил: — Да я не стал бы. Так плохо обо мне думать не надо, поняла?       Едва ли. В ответ на угрозу — или, что скорее, отбиваясь от мухи, – Зараза только мотнула хвостом. Однако Белый, вполне этим удовлетворившись, перестал терзать её своим вниманием и швырнул очередной камень вдаль. Чуть погодя, продолжил:       — Ну не суть. Знаешь, койотиха за свой выводок рыло отгрызёт. Щенками по одному откупаться не будет. А если год херовый вышел, сама их сожрёт. Эта то же самое делает, получается, только думает, она лучше койотихи. А по мне уж лучше койоты.       Плюх.       — Один хер ей было, как видно. Что дочками, что жрачкой торговать. И ещё думает, что если я её тупого старого барана порубил и твоих мужиков этих, то всё. Дальше её буду непременно убивать. Вечно им всё с первого взгляда понятно. Вот с хера ли? Может, я дорогу спросить хотел. Нихера у них в башке нет.       Он выбросил руку вперёд со всей злобой, и камень ухнул так далеко, что он едва мог расслышать его приземление. Так же, рассвирепев от собственного рассуждения, Джерри выкинул и оставшиеся. Одним спугнул какую-то птаху, которую прежде не разглядел, и, отвлекшись на неё, успокоился.       Стоило оставаться бдительным. Где-то в сутках пешего пути на северо-восток рассыхалась вместе со своими жителями Скрипучка, а значит, в округе могли появиться ополченцы или рейнджеры. В конце концов, в последнее время у местных прибавилось проблем. Джерри ума не мог приложить, что знаменитый Дерек Рваный драл с этих нищих; это не имело значения. Для Белого важно было помнить, как легко он оказывался крайним, так что он отошёл подальше от чавкающей лошади, чтобы прислушаться.       Равнины и мятые степи молчали и недурно притворялись идентичными по обе стороны от реки.       — Повезло тебе, Зараза, что ты такая родилась, — заявил Белый, возвращаясь к своей собеседнице. — Слышал я недавно про жеребёнка, вроде меня. Всего белого. Знаешь, как назвали?       Джерри наклонился за новой кучкой камней, глядя на кобылку. Та тоскливо моргнула.       — Никак. Он ещё в утробе сдох.       Лошадь поддержала драматическую паузу, а затем, переступая, двинулась к воде, видимо, утомившись жаждой.       — Готов поклясться, если бы он выжил, они бы и его звали исчадием дьявола, — пробурчал молодой человек.       Справедливости ради, недолго красивый эпитет заменял ему имя. Лет до пятнадцати Джерри вёл себя, как одуревший от голода детёныш корсака: как можно тише подбирался к крупным поселениям, крал никому не нужную мелочёвку и отчаянно драпал. И если вдруг замечала какая-нибудь обрюзгшая торговка юркую фигуру со светящейся в лунном свете шевелюрой, она шептала: «Господи ты Боже», — и, бросив хвататься за сердце, складывала руками священный символ. Джерри таких раньше никогда не трогал, даже если вместо молитвы они испуганно визжали, привлекая половину поселения. Не убивал и тех, чьи повозки грабил, если они не покушались первыми. Все упомянутые кляли его каждый на свой манер: то кричали про «бесовское отродье», то бормотали про «плод греха», — по-всякому говорили, но что-нибудь в таком духе всегда летело ему вслед.       Потом, было дело, бродяга почувствовал себя знаменитым. Он тогда проснулся уже озлобившимся и впервые, в настроении протестном, явился в ближайшее поселение не ночью, а в полдень. И хотя Джерри предвкушал скандал, деревенские не приставали — они сторонились его, тревожно перешёптываясь. Кроме умопомрачительных домыслов про проклятое семя, коим его зачали в коровьем брюхе, отовсюду слышалось: «Тот самый Белый». Не менее скучная, чем любое имя для кобылы, Джерри кличка польстила, и он с гордостью её присвоил.       Сам же дьявол был не так страшен, как его малюют. Вообще-то, всё в его чертах, напротив, умиляло и напрашивалось на ласку. Что анфас, что профиль навевали малолетством, пусть уже теперь исчертились историей и невысокий лоб, и невыразительные скулы. В спутанной блестящей копне юноша стыдливо прятал невинно оттопыренные уши. Не любил он своего острого, невыдающегося подбородка и линии челюсти — сглаженной, без всякого признака мужественности. Когда на них стала проступать умеренная растительность, Джерри подолгу лелеял её в каждом отражении и, само собой, даже если бы умел, ни за что бы не сбрил. Одно было утешение: глаза с игриво приподнятым внешним уголком, которым надлежало быть тёмно-карими и потому томно блестеть из альковов аккуратных бровей, от проклятья только выигрывали. Розовато-серая полупрозрачная радужка создавала впечатление пронзительное, превращала унаследованную кисейную страстность в бесовское лукавство.       Лицо при типичной для юноши его возраста мимике всё же было бы жеманное; к счастью, наибольший вклад в воспитание Джерри Белого сделали койоты. Никто, кроме него самого, не мог признать его смазливой наружности. Только он сам видел исключительно своё лицо, а не угрожающую алебастровую маску, искривлённую складками в изображение подлинной ярости.       Это никогда не приходило ему в голову.       — Тупая башка, — ляпнул Джерри добросердечно, поглаживая переносицу лошади. — «Алексис» как тебе? Всё лучше, чем Оспина, а?       Кобыла, глядя спокойно и, как её виду свойственно, немного грустно, тепло поддавалась его руке. Ей подошла бы и Оспина, однако лошадь не делала между Джерри и прежним хозяином различий, и поэтому заслужила человеческое имя.              Ближе к границе рощи Джерри вдруг осознал, как жестоко обманывался сладостными предвкушениями. Ему не грозило беспечное времяпрепровождение на какой-нибудь толстой ветке, подальше от людей, животных и солнца, в это время года тужившегося превратить дорожную пыль в стекло. Не бывать ежегодным трём неделям покоя, к которым он готовился последний месяц.       Дело, конечно, было в Алексис. За пределами лесной дороги эта милая дура без его заботы сразу угодила бы в охотничий капкан, после чего на её визг и запах крови сбежалось бы всё хищное зверьё. Последнее могло наброситься на кобылу и просто так — никогда не знаешь, насколько голодная у какой-нибудь рыси выдалась неделька. Словом, план пришлось менять.       Таким образом Белый и нашёл себя в нежелательной близости от стоянки лесорубов. Прежде он всегда держался от них подальше, потому как на их приветливость рассчитывать не приходилось. Местная фауна была того же мнения: галдёж мужиков звучал угрожающе, а костры пахли дробью в брюхе, так что хищники предпочитали соблюдать дистанцию. Джерри решил этим воспользоваться.       В выбранном им овраге по дну сочился ручей, да и поросль на холке откоса, судя по аппетиту Алексис, была куда вкуснее степной колючки; словом, прекрасное убежище для лошади. Сам же Джерри пребывал в крайне поганом расположении духа. Ни долгожданная прохлада, ни склон, словно самой высшей силой сложенный специально под его спину идеальным углом, не доставляли ему никакой радости. Рядом с обывателями он никогда не мог и часа усидеть спокойно. Словно зачарованный, пария тащился наблюдать за благополучием, от которого был отлучён. Слушал байки и истории с моралью, внимал жалобам на жён, мужей и соседей, следил за игрой в кости; ничто не терзало его больше таких вылазок, но он не мог перестать. Дружба, любовь, семейные узы — он то желал этого, то отвергал, раскачиваемый неизлечимой обидой. Едва учуяв какое-нибудь радостное сборище, Джерри поневоле крутился вокруг, как оголодавшая псина среди рыночных лавок. Когда представление заканчивалось, тело пульсировало невыплеснутой злостью, и он полночи не мог уснуть.       Всё в нём всегда приходило к злости. Всякий человек пытался сдержать её — Белый ощущал себя её всадником. Ярость позволила ему выжить, так что это было самое родное чувство. Даже тень раздражения обычно вытесняла другие его ощущения на обочину, стремительно завихрялась и разрасталась. Это жгучее варево в груди заменяло в худшие времена и воду, и пищу, и револьвер. Позже Джерри заметил, что, вылитое в мир, оно смывало красоту с блестящих фасадов чужого счастья, обнаруживало его эфемерность. Впрочем, опостылевший парадокс зависти и отвращения вовсе не был похож на кашу — скорее, на настоящее копьё гнева, орудовать которым Джерри пока только учился.        Острие, правда, уже сейчас порой открывало в нём творческую жилку. Например, только к концу недели Белый оставил идею подбросить соседям расчленённую лошадь. Соблазн был велик; когда ещё увидишь дюжину крепких мужиков, наложивших в штаны при виде трупа кобылы, полушёпотом спорящих, не прокляты ли они и судорожно вспоминающих, что из бредней про ритуалы укайских лесных шаманов они выдумали сами? Так дилемма с Алексис решилась бы гениально. Для этого довольного жизнью сброда кровавая мазня на светлой пятнистой шерсти наверняка выглядела бы внушительно, не говоря уже о «спиритическом круге» из кишок и раскиданных по нему внутренностях.       От замысла он окончательно отказался, одним вечером вспомнив, что всегда хотел себе лошадь. Ещё мальчишкой он случайно подслушал нравоучения пьяного коневода; тот настаивал, что кони отличаются преданностью и отзывчивостью, вне зависимости от тяжести кошеля, размера хера и наличия увечий. Выходило, что не соврал: Алексис, прежде равнодушная, наконец прильнула к его щеке носом, стала мягко пихаться, ластясь. И Джерри растрогался: к теплоте и ласке он был крайне восприимчив, и нежность кобылы высоко ценил. Такое с ним случалось слишком редко. Ведь, очевидно, только лошадь была способна на усилие, требовавшееся, чтобы отнестись к Джерри Белому по-человечески.       Таким образом, трудами Алексис, Джерри в последующем не должен был вляпаться в большие неприятности, чем те, что она сама оставляла за собой. Так бы и было, если бы одним утром сынишка дровосека не навернулся в овраг.       Приземление выглядело эффектно. Пацан явно собирался перемахнуть на другой край с разбега, но не долетел, поскользнулся на влажной земле склона и кубарем скатился к ручью. Не было ни шанса, что оттуда он не заметит сутулую, лохматую фигуру и, тем более, лошадь, а значит беспечное времяпрепровождение сорвалось во второй раз.       Белого перспектива поисков нового убежища, мягко говоря, не прельщала. Он замер, причувствовался к бурной волне негодования, поднимавшейся в нём. Услышав протяжный, шумный выдох, мальчишка дёрнулся от неожиданности — и странно, что не закричал: более жуткого лица он в жизни не видел. Джерри немилосердно молчал, а пацан, забыв растирать ушибленную рыжую голову, непроизвольно подтянул поближе разбитые коленки и больше не мог пошевелиться.       Напряжение несколько разрядилось, когда Алексис мягко боднула хозяина мордой, напоминая о себе. Он снова подставил ей руку с недожёванной морковью, сердито бурча:       — Ну жри, жри.       Стоило Белому отвлечься, непрошенный гость обрёл дар речи, и у него вырвалось удивлённое:       — А ты кто?       — Конь в пальто, — огрызнулся Джерри, поднимаясь на ноги, чтобы отвязать удила.       Мальчик, заметив, как он поднял топор с земли, уже почти успокоенно ляпнул:       — А! Ты из наших?       — Нет, не из ваших, — мрачновато ответил Белый.       Инструмент он не убрал, и пока одна рука возилась с узлом, другая сама собой примерялась к топорищу, взвешивая и покачивая. Сыну лесоруба сразу бросилось в глаза, что, как ни крути, хват у бродяги был неправильный. Секунду потратив на раздумья, мальчик простодушно озвучил вывод:       — Ты странный.       — Да что ты, — Джерри оставил удила и, плавно и быстро полуобернувшись, посмотрел на пацана исподлобья. — Две руки, две ноги, голова. Как у всех.       — Ты белый весь! — возразил было тот, но, стушевавшись, неловко добавил: — Это от желтухи такое, да? — и Белый уловил совершенно неуместные нотки того обманчивого благодушия, с которым сельчанки обмывали свежие сплетни.       Парень уже достал. Кроме прочего, для ритуала изгнания дровосеков его потроха пошли бы даже лучше лошадиных.       — От неё желтеют, — процедил Белый.       — Ну мало ли, — пацан слишком резво, явно неспокойно пожал плечами.       До смерти напуганный вперившимся в него взглядом, зарозовевшим в редком солнечном луче, он так и не шелохнулся. Джерри воспринимал его неподвижность превратно и поражался такой навязчивости.       — Х-ха. «Странный», — промолвил Джерри риторически, выдёргивая удила из хватки торчащего корня и оглядываясь в поисках того, что могло быть забыто.       — Ну-у, обычно люди… это… — бормотал мальчик.       — Да-а, ещё обычно лесорубы не берут с собой мелюзгу. Видно, потому что лес — опасное место, — Джерри повернулся к нему, вызывающе ухмыляясь. — И что дальше? Ты же здесь.       — Я взрослый уже. Меня батя с собой взял, чтобы я учился, — торопливо оправдывался пацан.       — Не видел, чтоб ты сучки срубал.       — Так я это, ловушки делаю, — объяснил он, нервно поглядывая на непроизвольно качающийся в белой руке топор. — Я, когда вырасту, охотником буду.       Вид у бродяги сделался кислый. Непосредственность детей с их мечтами, которые он не мог себе позволить, задевала Джерри не меньше предвзятости взрослых. И то, и другое, будило в нём дьявола, а тот, как завещано, поджигал жилы и заполнял рот ядом.       — На зверей или на людей?       — Как это — на людей? — несколько заторможенно уточнил пацан.       Рот Джерри искривился в страшной усмешке.       — Очень просто, — начал он, отшатываясь от лошади в сторону мальца.       У последнего отпала челюсть от ужаса, и он, наконец, вскочил; его тело обнаружило в себе невероятную прыть, кинулось прочь из оврага, сдирая кожу о песок и спотыкаясь о корни. Будущий охотник летел к стоянке пулей, сопровождаемый гомерическим хохотом Белого и потому вопящий только громче.       Слышно их было на пол рощи, так что спальник, лежавший рядом с пацаном и ставший причиной недоразумения, Джерри запихивал за ремни седельных сумок как попало. Инстинкт поторапливал руки: принимать наказание за мнительность и трусость пацана наверняка именно Белому. А рассудок он хранил ровно в той мере, чтобы понимать разницу между бессмысленной и необходимой дракой.       Лесорубы не могли похвастаться такой мудростью. Даже не успев развернуть лошадь, Белый услышал среди всего поднявшегося шума громогласное:       — Эй! А ну стоять!       И стоять, конечно, было совсем не обязательно, однако куда более дурной затеей было двигаться к пологому склону, подставляя спину дулу-другому дробовика. Парочка, Джерри знал, в лагере была. Хотя дровосеков пока было не видно, он был уверен, что теперь его хотят познакомить со стволами поближе.       — Не двигайся, а то стрелять будем, — предупредил чуть менее уверенный голос, приближаясь.       Догадка была в яблочко; к счастью, из четверых воздаятелей дробовик был только у одного. Зато то, что жизнь его клонилась к закату и он уже начинал усыхать, развеивало надежды на промах с такого короткого расстояния. Ещё раньше него в поле зрения появилась пара мужиков в самом расцвете сил. За ними маячил молодой человек; лицо у него было встревоженное, но револьвер он держал уверенно. Сами они пока могли оценить лишь торчащую из-за холки Алексис белую физиономию, искажённую нетерпением и недовольством. Для опасений им этого было достаточно.       — Эт ещё что такое, — прогудел один из здоровяков, в смятении насупившись и машинально погладив лысину.       Лесорубы переглянулись — все, кроме одного; он, брезгливо дёрнув крылом носа, сурово спросил:       — Ты что здесь делаешь?       Такая решительность, очевидно, напрямую произрастала из его сходства с мальцом. Отцы бесили куда больше, чем матери, так что на лице Джерри отвращение дровосека отразилось стократно.       — Ухожу. Не видишь? — проговорил он значительно, придавливая возбухающую гневливую обиду: как и все остальные, дровосеки пялились на него, словно на прокажённого.       — Ну-ка, — громыхнул папаша, — никуда ты у меня не пойдёшь. Обворовать собирался?       — Я просто…       — Иссессна собирался, — вклинился лысый мужик, изумлённо глядя на вопрошающего.       — … здесь сидел, — договорил Джерри отрывисто.       — Ага, конечно!       — Да что у вас воровать-то? — рявкнул бродяга, и его глаза яростно округлились. — Поленья?       — Не с того вы начали, бестолочи, — заворчал старик, подбираясь к краю оврага с поднятым дулом. — Покажи-ка руки, чтоб я видел.       Скандал закручивался, так что его проигнорировали, хотя Джерри следил за дедом в равной степени бдительно, только иногда взглядывая на остальных.       — А топор откуда, а? — не отцеплялся лысый.       — Чего?! Уж точно не ваш! — белёсые брови взметнулись в возмущении.       — Фреда-то так и не сыскали, — настаивал дровосек, обращаясь к недоумевающим.       — Кого, блядь?!       — … Может, его топор!..       — Да брось, Джо, — ляпнул юноша примирительно.       — … Пусть покажет!       — Руки, парень, — хладнокровно и уверенно потребовал старик, спрыгнув в овраг.       — Да на здоровье, — тут же отозвался Белый разгорячённо и, нисколько не мешкаясь, вскинул над седлом подготовленный на всякий случай обрез трактирщика, с ходу выпуская дробь в рыжего.       Старик, несмотря на всю собранность, был к такому не готов, так что перепуганная грохотом кобыла, вскинувшись на дыбы и ринувшись вперёд, расколола ему рёбра копытом. Миролюбивый лесоруб сориентировался быстрее Джо и прицелился. Нарочно промедлив, чтобы он спустил курок, и только в последний миг кинувшись к откосу с траектории выстрела, Джерри выскочил из оврага. Обрез он бросил внизу; прыжком достигнув цели и пнув молодого человека в пах, выдернул из-за ремня полюбившийся инструмент, коротко саданул согнувшегося пяткой топора по шее и толкнул его, уже мёртвого, на землю.       Всё это время лысому понадобилось, чтобы перестать дозываться подстреленного друга и поднять оружие.       — Ты что творишь?! — взревел он, вместо того, чтобы выстрелить в бродягу в то редкое мгновение, которое тот оставался на месте.       — Я? — прохрипел Белый, и на секунду лицо его оскалилось абсурдным весельем.       Пусть смерти товарищей Джо пока осознать не успел, от кровожадной гримасы его прошиб холодный пот. Выпущенная пуля ушла в траву: Джерри приближался к нему, непредсказуемо и порывисто вихляя из стороны в сторону.       — Я? — уже громче и будто злее повторил он после того, как ударил лесоруба обухом в солнечное сплетение. Затем треснул по руке, выбивая револьвер и отбрасывая его сапогом.       Со стороны стоянки вдруг послышался выстрел. Две фигуры, бежавшие оттуда на поднявшийся шум, — Джерри как раз заметил возню среди деревьев — притормозили, растерявшись. Теперь, когда у оврага чуть стихло, можно было различить доносящийся со стоянки гомон. Кроме того, послышался какой-то призыв, но слов бродяга не разобрал; один из подмоги рванул назад.       Оставшийся сжимал в обеих руках какую-то оглоблю явно покрупнее топора; Белый даже не пытался вглядываться. Вместо этого он шагнул к раненому и, не разбираясь, наотмашь всадил в него топор. Попал в плечо; мужчина, вскрикнув, окончательно затих.       — Каждый раз, — прорычал Джерри.       Дровосек, пытавшийся отдышаться, находил родным глухой стук, с которым лезвие рухнуло на неподвижный затылок его друга. Этот звук больше всего прочего заставил его усомниться в том, что всё происходит наяву. Так толком и не глотнув воздуха, он бросился, неуклюже и скомкано схватил Белого, пока тот завозился со своим оружием. Как раз вовремя.       — А ну хорош, шутки кончились! — заорал было новоприбывший, однако, выйдя на опушку, так и обмер. — Что за…       — Давай, Энди, — просипел Джо в отчаянии, — ну!       Энди оставалось преодолеть метров пять, и теперь Джерри понял, что он нёс: это была кувалда. Наверняка он изначально приволок её для пущего эффекта, чтобы напугать загадочного бродягу. Последний проверять ни твёрдость намерений спасителя, ни воздействие этой штуки на себе не хотел, так что лысый сразу же получил затылком по подбородку и закономерно выключился. Впрочем, он всё равно повис на Белом, и тот не устоял на ногах. А Энди с перепугу ничего лучше не пришло в голову, как драться.       Джерри не стал следить за тем, как над ним заносится боёк; инстинктивно откатился прибежавшему под ноги, выхватил нож и воткнул в носок сапога. Клинок вошёл хорошо — пробил подошву и пригвоздил несчастного к земле. Он взвыл, рефлекторно потянулся к стопе, и Белый, пользуясь случаем, вскочил и вырвал рукоять кувалды у него из рук.       — Не убивай, — взмолился Энди, побелев, с ужасом наблюдая, как изгвазданные кровью руки подтягивают инструмент к себе.       Белый не отозвался, только резко мотнул головой. Дровосек смотрел на него, тщетно силясь понять, есть ли надежда на пощаду. Однако невозможно было разобрать кривую белёсых бровей, и от этого было неясно, скалится бродяга лютым весельем либо же злобой. Горящие неистовством глаза будто и вовсе принадлежали не человеку, а зверю.       — Посмотрим, как оно, а, мразота? — прогавкал Джерри явственно свирепо, с трудом поднимая кувалду.       — Не…       Лесоруб машинально отшатнулся, возопив — не от боли, а загодя, от испуга; когда боёк упал ему на ногу, он сразу потерял сознание. Кувалда осталась лежать рядом. На вкус Белого, даже забавный звук, с которым она врезалась в тело, не стоил её веса.       Сам он не мог остановиться. Лёгкие были как в огне, мышцы зудели и требовали движения, ненависть просилась наружу — и Джерри не сопротивлялся. Тяжело дыша, он вырвал нож из стопы, другой рукой подхватил и выдернул забытый в черепе топор. Взгляд оббежал почерневшую пятнами опушку и остановился на лысой макушке. Джерри перетряхнуло.       — На, посмотри! — заорал он не своим голосом, вбивая топор в ключицу Джо.       Сквозь гул в ушах Белый снова услышал выстрелы со стороны лагеря. Что бы там ни происходило, это было уже не важно. Раз уж лесорубы выставили ему счёт за паршивый вид, самое время содрать с них плату за безмятежность.       Пока Джерри двигался к стоянке, то, что он захватил для вескости угроз, уделало всю левую штанину. Эффектности его появления это послужило на пользу — как и то, что присутствующие в лагере позволили себе забыть о чудаке из оврага. Никто даже не заметил приближения Белого: все были увлечены потасовкой около телеги. Там один дровосек, спотыкаясь о другого, пытался кого-то одолеть. Остальные беспомощно маялись за стволами деревьев и навалом дров, не решаясь стрелять и галдя во все стороны.       Джерри ни секунды не потратил, чтобы понять суть происходящего: он был не в настроении. Расколотая рыжая голова влетела в переполох и приземлилась у кострища, привлекая всеобщее внимание.       — Кто-то ещё хочет разобраться, что там в овраге?! — пролаял Белый, покачивая топором и вытаскивая боевой нож.       Последние его слова потонули в визге пацана. Те, кто сидел вместе с ним за навалом, наперебой стали хватать его; посерев от ужаса, заторопились покинуть своё укрытие: дьявольское отродье, ряженое в человека, белое, безбровое, усеяное карминовыми брызгами, стояло всего в паре метров. Дравшиеся на мгновение забыли друг о друге. Лежавший у них под ногами только было очухался и, заметив отрубленную башку рядом с собой, вскрикнул и закопошился, едва не сбивая товарища. Тот закономерно отвлёкся, а его противник, взглянув на землю, упустил миг преимущества. Не издав ни звука, он так резво отшатнулся, что стоявшая за его спиной телега сдвинулась поперёк движения, громыхнув колесом о корень.       Белому никто не ответил. Кто-то из тех, кто в процессе возни за навалом упал на задницу, наставил на него дуло револьвера, тут же оказался прижатым к земле с лезвием под ребром. Остальные разбегались.       — Гарри! Оставьте его! — крикнул в сторону телеги кто-то, пытаясь отвязать натянутые перепуганными лошадьми поводья.       Ни Гарри, ни его с трудом поднимавшийся с земли приятель не хотели подставлять спину: тот, кому они противостояли, так и не убрал револьвер в кобуру и не выражал явной интенции к примирению. В итоге они набросились с ещё большим старанием. Один из дровосеков схватил вооружённую руку, чтобы другой мог свободно огреть её владельца, но поступок это был неаккуратный: в сумятице дуло уткнулось Гарри в бедро, и совершённый наобум выстрел заставил его рухнуть. Второй лесоруб получил освободившимся кулаком в нос с такой силой, что тут же упал рядом.       Джерри прирезал его походя, заметив шевеление под ногами по пути к лошадям. Там, выскочив из-за дерева, воткнул топор в поводья, — случайно отрубив пару фаланг тому, кто с ними возился, судя по тому, что он с воплями схватился за пясть. Лошадь тут же бросилась наутёк, отталкивая того, кто силился придержать её с другой стороны. Оставив инструмент торчать из ствола, Белый схватил изувеченного за шкирку и с размаха вонзил нож ему в спину. Как только он откинул дровосека, плечо обожгло пулей по касательной. Метрах в десяти за ящиком стоял мужик и, не опуская пушки, орал:       — Давай живее, Смит!       Запрыгнув за дерево и не преминув вернуть себе топор, Белый оглянулся. Некто Смит, резво вскочивший на ноги, седлал вторую лошадь, не отвязав. На спине беснующегося животного пытался усидеть малец с потерянным и мокрым взглядом.       — Держи поводья, Билли! Понял меня? — бросил ему Смит высоким от волнения голосом.       Белый, осклабившись жестоким весельем, ринулся к ним, ведомый соблазном оставить парня наедине с одичавшей от происходящего кобылой. С его стороны это было более чем неосторожно, но, к счастью, внезапно громыхнувший выстрел, уже из дробовика, предназначался не ему. Дробь разбросала край навала, за градом осыпающихся щепок прозвучало строгое:       — Высунешься — пристрелю!       Смит, пользуясь тем, что Белый отвлёкся, перерезал верёвку; второй раз доказывая свою сообразительность, сумел удержаться на вставшей на дыбы лошади. Джерри было уже не до них. Он уловил нехорошее щёлканье; так звучал механизм скользящего затвора. Вместе с длинным стволом или грохочущей дробью это был главный признак того, что в голове у Джерри называлось «опасное ружьё». Шутки с этой штукой были плохи, так что бродяга прижался спиной к дубовому стволу — и вовремя.       — Тебя тоже касается, демон поганый! Слышишь? — добавил лесоруб.       Как только лошадь удалилась, всё стихло. Белый замер, напряжённо вслушиваясь. Со стороны лачуги и палаток доносилось мерное потрескивание сухих веточек и щепок: оставшийся дровосек, вероятно, потихоньку отступал в лес. Что означало ёрзанье за навалом, понять было куда труднее.       Ситуация была поганая. Останься последний лесоруб с револьвером, риск был бы приемлемым. Теперь же Белый, как и его временный товарищ по несчастью, застряли. А стоять на месте было смерти подобно в той же мере, что и покидать укрытие. Одна более-менее безопасная траектория всё же была.       Так что Белый побежал — вперёд, прочь от ружья, пользуясь тем, что дуб ещё секунду-другую будет скрывать его; затем — петляя между деревьями, чтобы невозможно было прицелиться. Ружьё без толку пальнуло ему вслед. Если бы оставшийся герой не подстрелил его раньше в плечо, Джерри бы и был таков. Однако дровосек должен был получить своё, так что Белый слинял из его поля зрения, только чтобы сделать круг и захватить кое-что из оврага.       Когда он вернулся, картина переменилась самым удивительным образом: дровосек умудрился подловить увальня и теперь держал его на мушке. Впрочем, себя он врасплох застать не дал — ну, или почти. Белого с дробовиком наперевес он заметил вовремя; обернулся к скомканному гневом лицу и сразу, растерявшись, наставил на него ствол, однако бродяга метнулся за дерево и дробь ушла впустую. А юноша, освобождённый от пристального внимания, неожиданно пришёл в движение.       — А! Кретин! Пусти! — панически выкрикивал дровосек.       Высунувшись из-за дерева, Джерри обнаружил его неловко, но на удивление крепко прижатым к земле. Горе-налётчик, судя по всему, пытался к тому же вырвать у него из рук пушку.       — Х-ха, — прохрипел Джерри злорадно, и лесоруб сжался в предчувствии.       Парень, удерживающий его, повернул голову и, поняв своё положение, уставился на Белого не то возмущённо, не то испуганно. Отскакивать обратно было уже поздно: дробь от бродяги прельщала его не больше, чем та, что грозила ему прежде.       — Святых ради, — отчаянно выбросил дровосек, обращаясь не то к здоровяку, не то к стремительно приближающемуся Белому. — Остановитесь, Истиной молю…       — Так я же демон поганый, — осклабился Джерри, остановившись за его макушкой и упирая ствол во вспотевший лоб дровосека.       Тот посерел и зажмурился от страха. Юноша же вскинул голову, и Белый поймал его взгляд — нисколько, впрочем, не изменившийся. Он не придал его реакции никакого значения и спустил курок; напрасно — здоровяк вдруг выкинул руку, пытаясь сбить ствол.       Лесоруб истошно заорал, сделал случайный судорожный выстрел и схватился за правую часть лица и ошмётки уха. Совершенно свободно: парень, державший его, вскочил, но так и застыл, заворожённо глядя на результат своих действий.       — Твою мать, — рявкнул Белый, порывисто ударяя увальня прикладом, куда придётся.       Тот, получив в плечо, поспешил вцепиться в ствол обеими руками; на большее смекалки ему не хватило. Хватка у него была каменная, и у Джерри, от бешенства вступившему в борьбу за ружьё, не было ни шанса его выдернуть. Они без толку тягались несколько секунд, неотрывно глядя друг на друга: один, — всё так же, будто бы поражённо, другой — со жгучей ненавистью.       Потом Белый, оставив дробовик, отскочил и потянулся было за ножом; но здоровяк, тут же выронив оружие, порывисто шагнул к нему и ударил бродягу в лицо на упреждение — нервно, неловко, однако увернуться Джерри не успел. Кулак влетел в скулу, заставляя звёзды плясать перед глазами. Невольно отшатываясь, Белый споткнулся о корень; его затылок врезался в край телеги, и он отключился.       Когда Джерри очнулся, вой лесоруба уже прекратился, и звучал только лес. Птицы пересвистывались и колотили крыльями, среди истоптанных ягодных кустов перебежками шуршали грызуны — мелочь торопилась жить, пока не стала пищей. Рыси и лисицы ожидали их, таились, пытаясь слиться с землёй: им нужно было выжить. У зверья во всём соблюдён порядок, несмотря на то, что их правила не требуют описаний с поправками на сотни страниц. Даже человек неграмотный быстро понимает, что к чему в мире животных. Он, если вмешается, может занять место жертвы или хищника. Если же он попросту есть, то никому до него не будет дела.       По этой причине Белый любил животных. Люди не умели оставлять его в покое. Страшно кичась своей разумностью, они кончали раскиданными по опушке с обоссаными от страха штанами.       Может быть, впрочем, финальная картина была такой не в точности. Например, Джерри открыл глаза и не нашёл в своём поле зрения дровосека, которому отстрелил ухо. Все три эти факта он находил по меньшей мере удивительными. Прежде, чем он успел это обдумать, справа заскребло ложкой по дну металлической посудины. Повернув гудящую голову, Белый заметил того, кто должен был выйти единственным победителем с поля брани. Здоровяк, поудобнее рассевшись, активно опустошал котелок, не обращая ни на что внимания.       Он едва ли был намного старше Джерри. Изгвазданная, но старательно заштопанная майка, какие богачи обычно зачем-то носили под рубашкой, чудно смотрелась на его крепкой, смуглой фигуре. Парень был ниже Белого почти на голову, зато шире раза в два — один-в-один шахтёр из анекдота. Вот только у шахтёров, как и у бандитов, не водилось привычки гладко бриться. Крупные чёрные кудри тоже были аккуратно подстрижены. Хорошо хоть жир с пальцев слизывал, как все, а то Джерри не знал бы, что и думать.       Когда Белый встал на ноги, здоровяк медленно поднял взгляд и замер — даже жевать перестал. Лицо у него нисколько не изменилось: из-под беспокойно изогнувшихся густых и широких бровей на Джерри пялились приметливые круглые глаза.       — Что за… — прохрипел Белый и запнулся, заметив аккуратно посаженные друг к другу плечо-в-плечо трупы. Резво оглянувшись на здоровяка, задал первый из десятка вопросов: — Ты откуда взялся?       Тот секунду совсем не реагировал, потом посмотрел вокруг и, неуверенно качнув головой в противоположном от оврага направлении, продолжил потихоньку жевать. Это ни о чём не говорило. Джерри, зажав плечо, снова уставился на тела дровосеков.       — Подох всё-таки? — он мотнул подбородком в сторону безухого и, недоверчиво нахмурившись, повернулся к молчаливому увальню. Последний не отвлекался от Белого ни на мгновение, да и мёртвых оттащил подальше, с глаз долой. Однако вопрос он понял и печально потупился, прежде чем кивнуть.       Сколь бы въедливо Джерри не изучал его, яснее ситуация не становилась. Пронзительное внимание «проклятого» здоровяк воспринимал спокойнее многих: жевал себе и всё так же таращился без всякого явного вызова или агрессии. Выглядел он так, словно вполне мог подождать, а вот плечо пульсировало болью, так что Джерри плюхнулся напротив и, сняв всё лишнее, вознамерился им заняться.       Здоровяк не мешал — всё уничтожал провизию дровосеков, неотрывно следя за жутким бродягой.       — Ты Белый, — не то спросил, не то констатировал он спустя пару минут. Джерри вскинул взгляд; выдержав ядовитую паузу, огрызнулся:       — А ты, видно, слепой.       Парень помотал головой. Тонко отметил:       — Просто Каспар.       — Каспар? — Белый недоумённо поморщился.       Ответа не последовало; только небольшой орлиный нос юноши чуть двинулся в едва уловимом смущении. Волнующий вопрос Джерри высказал тоном чуть более аккуратным.       — Это имя такое?       Каспар кивнул.       — Никогда не слышал. Кто ж так людей называет, — проговорил Джерри с кривой усмешкой, будто сам себе. — Что дальше? «Васдым»? «Картечь»? — он задумчиво насупился. — Звучит знакомо.       — Патроны такие, — лаконично отозвался Каспар, похоже, нисколько не обижаясь. Понять наверняка было трудно.       — Для патрона нормальное имя, — хрипло причитал Белый. — Да и «Патрон», видно, — нормальное имя. Уж после Каспара с Васдымом, х-ха.       Где-то в выражении здоровяка, ему показалось, промелькнула улыбка. Справившись с очередным куском хлеба, он спросил:       — А ты?       — Что — я? — Джерри снова глянул на него волком.       — «Белый» не имя.       — Да что ты, — блёклые глаза округлились, и Белый стал почти неестественно неподвижен.       Что-то в его позе смутно напоминало хищника в засаде; Каспар, хоть и не вполне уловив сходство, забеспокоился и перестал двигать челюстью. Удовлетворённый такой реакцией, Белый продолжил возню с ранением, но движения стали грубее, и на щеках проступил румянец. В конце концов, не глядя на здоровяка, он впервые на своей памяти выдавил:       — Джерри.       — Это Джеймс или Джерард? — уточнил Каспар вежливо.       — Без понятия. Какая нахер разница? — вспыхнул бродяга.       Здоровяк пожал плечами; понаблюдав за оторопевшим, а оттого сердитым, будто нахохлившимся Белым, продолжил терзать буханку. Джерри же хватало концентрации только на то, чтобы вести себя естественно, — настолько, насколько он мог себе это представить. Только начав копаться у мёртвых в карманах, он снова заговорил:       — Ты что, нихера с них не взял?       — Не подумал, — ответил Каспар после заминки.       — Чего? — Джерри, выглянув из-за навала, окатил его волной агрессивного недоумения. — Нахера ты тогда полез?       Встревоженно-возмущённый взгляд увальня потупился. Он, вероятно, не хотел отвечать, но Белый замер в настойчивом ожидании: поведение нового знакомого манило загадками. Упрямое стыдливое молчание Каспара, впрочем, Джерри растолковал сам.       — Жрать хотел? — бросил он, заметив отставленный, чуть ли не вылизанный котелок. Когда Каспар, сжав губы, кивнул, он добавил: — Понятно, — и вернулся к обшариванию. Через полминуты вдруг спросил: — Значит, знаешь обо мне?       — За твою голову в Медовом Холме пятьдесят золотых дают, — прогудел Каспар.       Из-за навала сквозь перезвякивание монет и патронов донеслось резкое и лихое «х-ха». Спустя пару секунд, когда над дровами показалось осклабившееся белое лицо, последовало предупреждение:       — Свой лучший шанс ты упустил.       — Убивать плохо, — объяснился Каспар коротко.       — Да? А это что? — жёстко уточнил Джерри, сапогом выталкивая ногу мёртвого лесоруба на обозрение. Вцепившись в обескураженного здоровяка взглядом, сказал: — Видно, знаменитый выстрел из топора.       — Случайно вышло, — довольно торопливо для своей манеры оправдывался Каспар.       — Ну да, миротворец херов, — Белый сплюнул, вываливаясь из-за навала. — Револьвер для двух вещей. Ранить или убить, — говорил он, переступая через валяющуюся голову по пути к лачужкам. — Ещё им можно зубы выбить, — вспомнил он, уже грохоча банками изнутри. — Так что три.       Комментариев от Каспара не последовало. Когда Джерри вернулся к нему, он подавлено крутил в пальцах краюшку: теперь ему кусок в горло не лез. Белый поставил рядом с ним соленья и, отвечая застывшим в зелёно-карих глазах непониманию и отчаянию, рявкнул:       — Да жри! Это хлеб, а не печень. Всё проще, чем ты думаешь, Васдым. Ты хотел жрать. Он, — Белый кивнул на торчащую из-за навала ногу, — помирать за котелок. Этот, — он подпнул кроваво-рыжую голову, и Каспар второй раз пожалел, что побрезговал убирать её, — вожаком стаи себя возомнил. Правда, не станет вожак мстить за то, что его щенок обоссался. Раз уж они готовы сдохнуть за такое говно, убей их. Можешь сколько угодно скорбно пялиться на жратву, вместо того, чтобы её жрать, а твою рожу всё равно повесят рядом с моей. Только ещё и голодный останешься, — он люто хохотнул. — Голод не преступление и не грех, насколько я знаю. Но если не поднимешь зад, то его нашпигуют пулями рейнджеры с ополченцами. Хочешь размазывать сопли — дело твоё. А я пошёл.       Последние слова он договаривал, уже двигаясь в сторону оврага. Лучше было поскорее смыться от места резни, чтобы улечься: голова раскалывалась, в теле ощущалась вялость — о раненной руке нечего и упоминать. Правда, удаляясь, Белый вскоре услышал за собой крепкий шаг нового знакомого.       — Ну что тебе ещё? — проворчал бродяга, убедившись, что Каспар безоружен.       — А куда ехать?       — Нахер из лесу, что непонятного. От Кривого Клёна подальше, — лицо у Каспара сделалось несколько сконфуженное, так что Белый пояснил: — На северо-восток. Твою мать. Туда, — и небрежно махнул рукой в указанном направлении.       — Спасибо.       Джерри приостановился; глядя на Каспара, срочно и тщетно подыскивал колкость, чтобы скрыть смятение: благодарность была столь же неожиданной и приятной, как и сам акт покровительства. Переполнявшие его горделивые и снисходительные, вроде бы добрые при этом чувства вызывали дискомфорт. Ничего ядовитого, тем не менее, не шло на ум. «Ну что за осёл», — подумал он сердито в конце концов, порываясь дальше и едва не спотыкаясь о рукоять кувалды.       — А, точно. Вон, не хочешь прихватить? — кивнул он на инструмент и язвительно усмехнулся. — Тебе впору будет.       Каспар поспешно отвернулся: из-за открывшегося зрелища и острого металлического душка жаркое запросилось наружу.       Когда они снова пересеклись на выезде из леса, кувалда, впрочем, висела закреплённая на его серо-пегом жеребце. Джерри от этого пробрало на смех. Веселиться, впрочем, ему сулило недолго. Выбравшись за границу рощи, он отчётливо услышал крики и топот. В последнем, судя по густоте надвигающегося шума, принимала участие хотя бы пара дюжин копыт.       Везение себя исчерпало.       — Дерьмо, — выцедил бродяга, подгоняя лошадь.       Он надеялся успеть развернуть её и скрыться, однако ещё раньше, чем Алексис повела мордой, к слуху прорезалось: «… Белый!.. Лови!..» — и Джерри, крутанувший головой, увидел ублюдка, вскинувшего длинный ствол. Белый инстинктивно прижался к кобыле, и она, воспитанная, сразу поняла его и понеслась прочь.       Дело было дрянь по двум причинам. Во-первых, Джерри не был умелым наездником, а потому погони на ездовых его не прельщали, особенно, если преследователями являлись семеро законников. Ведь большая часть их нехитрого ремесла заключалась именно в погонях и перестрелках на ходу. Во-вторых, жеребец Каспара шёл рядом, чуточку обгоняя Алексис, более привычную к упряжи, нежели к всаднику.       Их, естественно, уже за полминуты начали нагонять, и мимо стали свистеть пули. Что на самом деле заставило Белого похолодеть, так это четверо, пришпорившие своих коней, чтобы окружить беглецов.       — Да отвяжись ты! — заорал Джерри на Каспара. — Сдавай левее! — и сам закоченевшей рукой натянул поводья, уводя Алексис вправо.       Сразу после в её круп попала пуля, и она с ржанием ломанулась вперёд, прямо на двоих ополченцев, пытавшихся перехватить Белого. Он не мог управиться со своей хрупкой и неуклюжей перепуганной кобылой, и она несла его навстречу двум дулам. Ополченцы своё дело знали, и берегли выстрел до самого удачного момента. Когда Алексис пронеслась мимо них, нестерпимая боль предсказуемо пронзила левый бок. Джерри едва осознавал себя следующие несколько секунд, и чудом не упал с лошади.       Дальше, полускуля, полурыча, он пытался привести кобылу в чувство. Память сама вспыхнула, подбрасывая идею добраться до ближайшего плато; бродяга знал только одну тропу, по которой на него можно было заехать. К тому же, можно было, думал он, попетлять там между скалами. Эти судорожные решения не имели никакого значения: плато было слишком далеко, а на Алексис невозможно было повлиять. Да и сил хватало только на то, чтобы удержаться. Поле зрение сжалось, и Джерри едва мог разобрать дорогу, особенно, так низко склонившись к лошадиной шее.       Тем больше он доверял слуху. Выстрелы были слишком частыми. Звук грохота копыт до сих пор был слишком плотным. Когда он стал удаляться, Белый, с трудом собирая сознание в кучу, намертво вцепившись в скользкий от крови рожок седла, обернулся.       Пятеро. В глазах плыло, но он готов был поклясться, что на него одного ополченцев было пятеро. Он захлебнулся обидой, и был не в силах сделать выводы из того, что они стали отставать.       Это, впрочем, было не обязательно: он скоро понял, что Алексис уже бы всё равно не смогла сменить аллюр. Джерри пытался притормозить её до последнего, не желая смириться, что его уносит от гибели уже мёртвая, по сути, лошадь. Тем не менее, когда её, наконец, повело, он был готов: рухнул в противоположную сторону, как мог, откатился. Кобыла упала неподалёку — словно споткнувшись, тяжело грохнулась, взвизгнув, и стала трагически неподвижна.       Попытавшись встать, Джерри понял, что одна из тех пуль, которые он молил лететь мимо, незаметно для него прошла по касательной над коленом. Теперь, упрямо ковыляя к кобыле, он чувствовал и это.       — Ну нахера ты такая трусиха?! — заорал он отчаянно тем серым очертаниям, которые улавливали мокрые глаза.       Яростно протерев их побагровевшим рукавом, он выдернул обрез из седельных сумок и приложил дрожащее дуло к замыленной височной ямке. А потом бросил оружие рядом и опал над хрипящей, не держащей зла мордой. Его заколотило.       Конечно, Алексис была не виновата, что он её запалил, — он понимал. Алексис была не виновата, что вся его жизнь была похожа на одну и ту же притчу, пересказанную многократно и всякий раз на новый лад, — притчу, мораль которой он никак не мог нащупать, чтобы усвоить. Алексис была не виновата, что родилась в мире, где трактирщик мнит себя судьёй, а потому не продаёт раненому виски, а стреляет в него; где мать может отдать одну из дочерей, заранее оправдываясь сказками; где убийцы без стеснения просят неслучившихся жертв о пощаде и молят тех, кого мгновение назад кляли. В этом мире беззаботные, уверенные в своей правоте тупоголовые ублюдки грозятся пристрелить ужасное зло, неделями мирно торчавшее в овраге и случайно напугавшее мальчишку. А в погоне большинство законников мчатся за тем из голодных оборванцев, который выглядит страннее, — и ничего, что это вчерашний подросток. Само собой, в этом мире никто не пощадит одну пугливую лошадь.       Так что кобыла, болезненно хрипя, помрёт с мокрой от слёз чёртова отродья мордой, унося с собой страшную тайну: он в её смерти тоже не виноват. Белый, когда возьмёт себя в руки и выстрелит в её милую голову, наконец вынесет для себя мораль.       Незачем бояться, и обижаться незачем, и незачем завидовать, надеяться, грустить. Нужно только ненавидеть их сильнее, чем они ненавидят его. Отбирать у них раньше, чем они отберут, — они всё равно всегда пытаются. Нет лучшего утешения и большей забавы, чем быть проклятьем, которое они в нём видят.       Так Джерри, с детства уверенный в том, что он не дьявол, пожелал им стать.       

***

             Пешком по жаре, да ещё трижды раненый, далеко не уйдёшь — так любой в пределах фронтира сказал бы; оценивал бы по себе и был бы прав. Джерри такого никто не говорил, так что он этого не знал — и шёл. В конце концов, это случалось с ним не впервые.       Он передвигался ночью, беспрестанно кипя от гнева, обрывая выбеленные колоски, ворча и прирыкивая в жажде возмездия над уродством всего сущего. Ослабший и истерзанный, предвкушал, когда тело придёт в норму; натянутый на сей раз как струна и не способный успокоиться, тащился за своим намерением срубать безмозглые головы. В сверкающем и покалывающем предвосхищении собственного особого пути Джерри мог стерпеть что угодно.       Например, мог стерпеть запах подгнивающей по жаре крови, исходящий от его вещей, не тревожась о том, что его, возможно, распространяют раны. Днём он пару раз просыпался из-за койотов, принявших его за труп и возящихся вокруг, попискивая и ворча в драке за его плоть. Ополченцы, не нашедшие его в траве, были уверены, что именно койоты и закончат начатое ими. Тем более, — пешком по жаре, да ещё трижды раненый, далеко не уйдёшь.       Ещё тогда Белый подумал, что идиоты совершенно не разбираются в койотах. Если раненый перещёлкивает курком или совершает какое-нибудь резвое движение, эти нелепые, ссыкливые псины тут же разбегаются, высоко протявкивая глубочайшие извинения.       Придурковатые создания. Джерри души в них не чаял. Всю его жизнь их возня была самым доступным из досугов, и он до сих пор находил её смешной. Только в те недели было не до смеха.       Его лихорадило: тело боролось с инфекциями и требовало покоя; из-за этого во снах его ждали кошмары. Там он терял конечности; безликие люди жрали его заживо, и черви копошились в нём; его кровь густела и чернела; он чувствовал боль и никак не мог умереть. Просыпался он тяжело.       В конце второй недели ему приснилось, что он изодранный корсак, мечущийся по шумящей улице какого-то поселения, пытаясь избежать людей. — Эй, папашка, — звенела поймавшая его за шею девочка. — Ты грил, тебе похуй, если я возьму пёсика. Так я выбрала. Вон. — Этот сдох, цыпа, — просипел кто-то сверху, и корсак, не будь он дурак, прикинулся мёртвым. — Не-а, — мелкая стиснула передние лапы, странно стягивая их друг к другу. — Барахтается ещё. Я возьму, да? — И как, сука, вышло, что я поверил, что ты в самом деле хочешь собаку? — прорвался сквозь её переливающийся хохот мягкий мужской голос.       Когда Джерри разлепил веки, было уже поздно. То, что он увидел в свете закатного солнца, — это крепкая, сисястая бандитка, привязывающая верёвку к рожку седла. Рядом с ней, развалившись на своей гнедой так вольготно, как только возможно, пожёвывал папиросу седеющий мужчина с изуродованным, покусанным лицом. — Как назовёшь? — закуривая, спросил Дерек Рваный.