Кровавый предел

      Жители континента, славного равнинами, пуще любого из описанных дьяволов боялись густых лесов: в них, мол, запросто можно заблудиться, и вода якобы отравлена трупами вечно грызущегося дикого зверья. Чащи являлись в страшных снах даже тем, чей штат за счёт них единых выживал. Так, уроженцы Синей Марки и Кривого Клёна выдумали столько страшных преданий, заговоров и амулетов, что весь континент, в свою очередь, слагал легенды об их суеверности.       Джерри чаще тревожили именно степи — во всяком случае, в детстве. Только там в зное и бликах порой мерещатся то ураган, то песчаная буря; вечно негде спрятаться от солнца, и на много миль вокруг, порой, трудно найти что-то влажнее и съедобнее кактуса. В неживой и бессмертной прерии он чувствовал себя, как букашка; даже слышал, наверное, как букашка: все звуки, кроме пропетых ветром, вдруг становились чужими. Так что, когда равнина, измявшись холмами, сменила таинственное и зловещее молчание на мирное, ему стало куда уютнее.       Бесноватый конь лёгких путей не искал, — стоило зазеваться и дать ему волю, попёр поперёк холмов в сторону горного плато. После стольких недель Белый не удивился бы, если бы это безумное животное попыталось лезть по круче копытами. Целеустремлённости жеребцу было не занимать: он будто знал, куда мчится. Джерри же просто убирался прочь по привычке, поэтому заданному мустангом курсу, в целом, не возражал.       Открытый с вершины холма, вид начал откликаться в памяти. У дальнего обрыва ласково склонились друг к другу две рыжие скалы, разнеженные закатом. Не без труда признав места, Белый натянул поводья, чтобы направить жеребца правее. Мустанг ретиво мотнул мордой.       — Ага, размечтался, — проворчал Джерри, удерживая недовольно фырчащую голову. Проигрывая крепкой руке, конь подскочил на передних ногах, на что пария, готовый и к худшему, не поддался.       В этой борьбе всегда побеждал тот, кто упрямее. Сдали правее, к Суженым скалам. Обиженный, мустанг половину пути шёл смирной рысью. Белому было не до его капризов: дело близилось к ночи, и он запаздывал со стоянкой. К тому же, жутко хотелось жрать, а жевать последнюю кукурузную лепёшку верхом на такой вспыльчивой скотине было чревато.       Настроение ухудшилось, когда плотная тень лизнула подножье скал. Проезд между ними оказался дальше, чем Джерри казалось. Ничего удивительного в этом не было: зрение обманывало его регулярно.       — Т-ха, — сердито выдохнул он. — Хер с тобой. Скачи. Доволен?       Он подстегнул мустанга, и тот с коротким, ликующим ржанием ломанулся к проезду галопом, едва не теряя седока. Когда прохладный вечер проглотил их, они уже миновали ориентир. С другой стороны плато занималось заревом поселение Суженых. Оно светилось, как в пожаре, и примерно в полумиле Джерри притормозил мустанга, чтобы прислушаться. Ора погорельцев не донеслось, и всё же, сколь бы ни были лживы его глаза, он был уверен, что впереди вьётся пламя. Ведомый любопытством, он думать забыл про ночлег.       Ближе к поселению, когда послышалась музыка, песни, а потом и запахи выпечки с мясом, Белого осенило. Суженые праздновали воспетый нищими, сиротами и скотниками Щедрый день. И теми, и другими, и третьими были усеяны все окрестности, и они были слишком заняты поглощением пирогов, чтобы принимать участие в забавах. Среди них галдели ополченцы, не обращая внимания на рассыпавшихся по округе проходимцев; на опрокинутом поленце даже сидел, весь в светлом, какой-то темнокожий щегол и наблюдал за плясками. Вдохновлённые блеском драгоценной броши на его галстуке, девицы кружились между полутораметровыми кострами, энергично демонстрируя своё невеликое изящество. Местные мужики пялились на них же, кто приглядывая за дочерьми, кто фантазируя, и хлестали эль, бурно матерясь. Их жёны, утомлённые готовкой, сторожили корзины с яствами, лениво сплетничая. Весело гомоня, бессовестно мешались у танцующих под ногами дети.       Джерри заправил волосы под шляпу. Даже у самых бестолковых хозяек пироги были вкуснее кукурузной лепёшки. В детстве и ему везло урвать кусок задарма: в тёплых бликах от огня его основной изъян иногда принимали за игру света. В ином случае, правда, гнали палками. Сейчас понадобилось бы средство посолиднее.       Лавочка с парой тёток, стоявшая в тени на обочине, манила возможностями, и Белый двинулся в её сторону. Весьма стремительно: мустанг во всей своей неуёмной прыти преодолел заветные десять шагов разнузданной рысью. Собака, жалобно скулившая над буйными ароматами, рыпнулась из-под копыт, опрокидывая своей глупой мордой горку яблочных шкурок со стола.       — Ох! — напуганная шумной чёрной громадиной, схватилась за сердце причитавшая старуха. — Оссподи-Боженька!       — О-от псина проклятая! — забранилась вторая женщина и, кинув нож на стол, стала сгребать очистки с коленей обратно на стол. — Ой! Мамочки, — нервно и звонко выдохнула она, когда, подняв взгляд, обнаружила дёрнувшуюся к яблокам башку жеребца.       — В землю досадно, а путнику ладно, — поторопился вставить Джерри, натягивая поводья, пока неугомонная морда не сожрала детские лакомства. Женщина тяжело вздохнула; возвращаясь к яблокам, пробормотала:       — Путник даст, во что горазд?       — Да подожжи ты, Нино, — проворчала старуха. — Мож укай какой. Ты где такую скотину видела? За укая господь не подаст. Ты откудова, а? — гадко скрипнула она.       Белый раздражённо засопел. Соскребая крохи терпения во имя лежавшего на дне корзинки пирога, процедил:       — Не укай я. Из Поселения. Чита Примос.       В конце концов, формально всё это было правдой. Бабка упрямилась.       — Так любой дурак сказать может.       — Мама… — протянула женщина утомлённо.       — А ты молчи.       Эту породу человека Джерри знал прекрасно: маленькие городки и поселения славились такими характерами. Убедительного довода для старухи не нашёл бы даже дременский король. Пока шла перепалка, он спрыгнул на землю и, покопавшись в карманах куртки, вытянул из чистых тряпок девичью шейную ленту. С грохотом впечатав её рукой в поверхность стола и склонившись, прорычал:       — На. Пожрать только дай.       — Так-то! — старуха удовлетворённо покачала головой, опуская руку в корзину.       — Ой. Мама, — вдруг беспокойно пролепетала женщина. — Стой.       — Да что ещё?! — сердился Джерри, отпихивая голову мустанга, осознавшего свою свободу и опять зарящегося на фрукты.       — Ты чем таким больной? — Нино отстранилась, убирая руки под стол. — Смотри, ладонь вон как яблоко цветом.       — Оссподи, и правда, — прорвался сквозь негодующее урчание скрипучий голос.       — Порчу нам сюда притащил?       — Раз боишься, положи! Со стола возьму! — вспыхнул Белый.       — Сам заразу припёр, ещё харчей желает! — возмутилась старуха.       — Да ничего с тобой не станется, дура старая! — осклабился он.       — О-от груби-иян! — она аж затряслась. — Заразных и укаев мы тут не кормим, поди вон!       Тут Джерри захлестнуло непреодолимое желание если не придать бабе сходства с пироговой начинкой, то хотя бы сбить с неё спесь. Он плюнул в её сторону. Нино тонко ахнула и, как полагалось, окаменела от ужаса; её мать оказалась твёрже духом — и уверенно швырнула последний пирог псине, кичливо глядя проходимцу в лицо и даже не дрогнув.       На полную секунду немая сцена так и зависла, и когда уже белая ладонь метнулась со стола к топору, позади послышалось низкое:       — Джерри.       На глазах у сельчанок вцепившийся в саму душу кровожадный оскал в миг сменился удивлением. Резко обернувшись, Белый наткнулся на приметливый взгляд, укрытый вечно изумлённой чёрной бровью.       — Ты? — вывалилось из Джерри.       Каспар посмотрел на застывших женщин, пустую корзину, счастливую шавку — и, вернувшись к поражённой мине парии, протянул хоть и надломленный, но весьма значительный кусок. Прыснув в надежде утоптать возникшее в груди смущение, Белый выхватил пирог и, надкусив, буркнул:       — С сыром?       Здоровяк пожал плечом, мол, «что есть». Пользуясь тем, что Джерри отвлёкся, бесстыжее чёрное рыло разнесло горку яблок и блаженно захрумкало. Сельчанки не издали ни звука.       — Бабуля! — звонко позвала выпорхнувшая из кольца танцующих девица.       Она успела широко улыбнуться Каспару и поправить венок. Цветок эхинопсиса, о котором она волновалась, и в самом деле прекрасно шёл кофейному лбу; впрочем, оба юноши, будучи от возраста непритязательными, уронили взгляд к выдающемуся бюсту. Он тут же увернулся от них: старуха, юрко выскочив из-за стола, поймала внучку за запястье и оттащила подальше. Мустанг агрессивно дёрнулся к ним, фыркая, и Белый едва удержал поводья.       — К этим не подходи, поняла меня?       — Началось, — Джерри закатил глаза. — Уже сваливаю, — и, схватив свою ленту назад, напоследок бросил: — Повезло тебе, грымза старая.       Он оскалился, и слова эти прозвучали скорее угрожающе, нежели примирительно. Старуха сердито ухнула, подтверждая все выводы Джерри о ней; женщины помладше же совершенно окоченели, прижавшись к тупой до бесстрашия бабке. Девушка с эхинопсисовым венком, впрочем, на Джерри даже не взглянула; блестящие тёмные глаза узрели в Каспаре героя-заступника и ожидали действий, которыми он заслужит милость девичьего сердца. Заметить это было почти обидно.       Обратно в темень Белый двинулся на своих двоих, утягивая жеребца за собой. Раз окликов отовсюду не сыпалось, значит скандал остался незамеченным. Заметив, что Каспар следует за ним, Джерри махнул рукой на мустанга и сказал:       — Захвати этому придурку пару яблок, — и добавил презрительно: — Они их всё равно жрать не будут уже.       — Да бери, бери, — нервно отмахивалась Нино от здоровяка, вежливо ожидавшего её разрешения.       Когда, с яблоками и хворостом подмышкой, он догнал Джерри, тот, затолкав пожертвованный ужин в рот, закреплял верёвку на стволе инги. Мустанг заметил чужую ровную поступь раньше и сразу враждебно замолотил копытами. Каспар благоразумно замер в паре метров. Белый, глянув через плечо, продолжил возиться с узлом.       — Если хочешь с рук кормить — пожалуйста!       Колкую иронию сглаживала недожёванная выпечка за щеками. Джерри бы не удивился, если бы его слова были приняты за чистую монету. Худших ожиданий Каспар, впрочем, не оправдал: подношение чудовищу зашуршало, падая и прокатываясь в пожухлой траве. Как ни странно, удаляющихся шагов за этим не последовало. Когда Джерри с облегчением прислонил ноющую спину к дереву, силуэт увальня призывающе качнул головой на одинокий костерок. Рядом с ним была разложена палатка и стоял пегой иноходец, бродяге уже знакомый.       В тусклом свете звёзд и месяцев разглядеть лицо святоши не представлялось возможным, и всё же Белый пару секунд таращился на него с подозрением, прежде чем поддеть:       — А тебе никакая зараза не страшна, а?       Вопреки ожиданиям, молчун помотал головой и, помявшись, спросил:       — А что болит?       — Хвост от влажности ломит, — сострил Джерри.       Здоровяк, хмыкнув, качнул головой, как бы соглашаясь с участью, и повторил приглашающий жест.       За спиной у него галдели и скакали под незамысловатые аккорды и трели жители Суженых. Пария ума не мог приложить, чем Каспару не угодила их компания. Полгода назад такое дружелюбие вызвало бы море радости; сейчас Джерри не мог отделаться от ощущения, что кто-то из них двоих сошёл с ума. И за свой рассудок он мог поручиться.       — Да ты не в себе, — ухмыльнулся он.       Косясь на праздную толпу, Белый оттолкнулся от ствола и поплёлся в сторону костерка, прикидывая, какую свинью здоровяк собирается ему подложить. О том, что Каспар самостоятельно сможет довести его на верёвочке до Кривого Клёна, даже думать было смешно. Ополченцев вокруг, правда, было не меньше десятка, и Джерри, зыркнув на их сборище, подумал: «Может, договор какой-нибудь? Вряд ли». Хитро было бы до бессмыслицы.       Проще всего было дождаться разгадки, воспользовавшись гостеприимством и поскорее бросив кости на землю. Только интрига не давала покоя. На полпути Джерри обернулся на ходу, всё не унимаясь:       — Что, даже не спросишь? — он усмехнулся. — Может, я в самом деле хвост в штанах прячу.       Каспар на провокацию не поддался, и даже не отвёл взгляда с деланно жуткой гримасы, чтобы приступить к поискам.       — Невероятно, — Белый мелко помотал головой. — «Что болит», т-ха.       Когда они устроились, Каспар подтащил из палатки котелок и принялся в нём что-то мешать. Судя по закреплённой над костром крышке и зависшему в воздухе сладковатому запаху, Каспар жарил кукурузные лепёшки. По всей видимости, даже появление Джерри не могло воспрепятствовать его намерению.       — Как обустроился, — буркнул Белый, падая напротив. Громила отвлёкся; промычал, по-честному собой довольный:       — Угу, — и продолжил хлопотать над костром.       Прежде, чем Джерри успел изучить многочисленную утварь, Каспар подвинул к нему конверт с парой лепёшек и овощные консервы. Хотя Джерри практически мог пощупать его напряжение и опаску, в поднявшихся круглых глазах он уловил блик тёплого расположения. Верить в заговор стало на порядок труднее.       — Это мне? — прозрачная правая бровь укрыла острый взгляд сомнением.       Здоровяк кивнул, и Джерри, хмыкнув и поозиравшись, выдернул лепёшку из бумаги и, сжав в зубах, завозился с банкой. Каспар, вроде бы довольный, за ним не следил, полностью увлёкшись тестом, и эта натурально невинная манера рассеяла последние подозрения. Захотелось трепаться.       — Кукурузу собирать доверили, а в амбар спать не пустили, — язвил Джерри. Каспар помотал головой. — Да знаю я, собрали уже всё.       Сходу разговор не клеился. Когда Джерри уже доел и вынул из кучки валежника палку, чтобы поковыряться в углях, позади заскрипела упругая ветка и послышалось ржание. Джерри обернулся.       — Чучело, — проворчал он, плохо скрывая симпатию.       — Укайский, — неожиданно промолвил Каспар, в благоговении пялясь на буйный силуэт, путающийся в листве раскидистой инги.       — Опять, — Джерри сердито выдохнул сквозь зубы. — Помешались тут все, что ли? Вопрос Каспар пропустил мимо ушей и только через пару секунд уронил:       — Откуда?       — Мустанг? — уточнил Белый. Каспар кивнул. — Долгая история. Как там это называется… трофей Рваного, — уже на этих словах кудрявая голова качнулась назад в недопонимании, и Каспар повертел пястью с поднятыми кверху расслабленными пальцами; Джерри смутно знакомым казался этот жест. — Я же сказал, история долгая, — настоял Белый и, дождавшись смиренного кивка, стал рассказывать: — Какой-то важный хрен из Скрипучки купил мустанга. Мужика Рваный кончил, а коня забрал. Чуть не полдня со своими кретинами провозился, седло кое-как напялили, — зернистый голос качался уютной волной интонаций, легко увлекая в историю. — А потом кое-как сняли, потому что ездить на нём кишка тонка. Таскали его за собой, ждали, когда он уймётся. Ага, сейчас, — он мотнул подбородком на источник рьяного топота. Каспар реагировал странно: подождав, словно мустанг прямо теперь должен уняться, он помотал головой, подчёркивая наивность подобных надежд. — Потом Рваный подох, — разочарование, ещё не угасшее в Джерри до конца, ожесточило голос. — И всю его шайку завалило. Когда настала пора сматываться, я собирался взять нормальную лошадь, — убеждал он. — Придурка мне стало жалко, я его отвязал. И вместо того, чтобы свалить куда подальше, он скакал вокруг. Пока я рылся по седельным сумкам.       При всей статичности лица Каспара, невозможно было упустить, насколько это заявление его обескуражило. Он совсем перестал копаться со своими свёртками, и пристальный интерес вдруг заключился на чертах Джерри, чему тот не придал большого значения.       — Это здорово мешало, потому что остальные лошади при его приближении впадали в панику. Видно, он успел их здорово достать, — ухмылка снова тронула уголок его губ, но скоро сменилась яркой иронией. — И, конечно, я решил, что глупо упускать шанс.       — Оседлал? — выпало у Каспара.       — Угу. Он не очень возражал, хер знает почему. Я слышал, лошади бесятся, если воняет порохом. А от меня несло кровью, — рассуждал он буднично. — Может, из-за этого. Всё равно кучу времени с ним провозился, — Джерри скривил рот в недовольстве. — Он, нахер, ни секунды не может спокойно простоять. Удила так и не впихнул. Пальцев жалко, — пояснил он, и белое лицо исполнилось забавы.       С трудом оторвавшись от беснующегося коня, Каспар понимающе покивал. Сбросив кусочек сала с ножа на сковороду, он снова уставился на Джерри, тяжело озадаченный услышанным.       — Думаешь, брехня? — прохрипел Белый безразлично, ковыряя угли.       Каспар помотал головой. Лицо у Каспара было такое вдохновлённое и сосредоточенное, будто он говорил с мессией.       — Славно. Потому что другой истории у меня для тебя нет.       Вылив тесто на сковороду, Каспар ещё некоторое время уверялся в своём выводе, и затем решился его озвучить:       — Но ты не укай.       Джерри поднял взгляд от углей, демонстрируя выразительную гримасу недоумения и скепсиса. Он не знал смеяться ему или негодовать; бросив палку и представив самого себя размашистым жестом обеих ладоней, прохрипел:       — Издеваешься? Узкие глаза? Круглая рожа?       Каспар помотал головой; потом наклонил её к левому плечу, насупившись пуще прежнего, повёл губами.       — «Как же так», — озвучил его выражение Джерри, мелко помотав головой в шутливой укоризне. На смуглом лице промелькнула тень улыбки, и Каспар, чуть погодя, оправдался:       — Думал, на таких только укаи ездят.       — Разумно. Они же укайские. Удивительно, что не кретинские, — желчно отозвался Джерри. — Только кретин полезет на дикую лошадь. Ха, постой-ка, — он насупился в искреннем замешательстве и заметил полувопросительно: — Так они не дикие, раз на них укаи ездят.       Здоровяк помял губами, размышляя, и, в конце концов, потупился, только зажато повёл плечом и принялся деловито болтать ложкой в котелке. Хотя возня с провизией и до этого требовала от Каспара большой концентрации, Джерри готов был поклясться, что он смутился. Уже освоившись с нерасторопностью собеседника, Джерри запасся терпением на целую четверть минуты, однако тот отвечать не спешил.       — Да говори уже, — сказал Белый запальчиво. — Ты про этого мустанга больше слов сказал, чем я от тебя за всё время слышал, — он растянулся на земле, подложив руки под голову. — Как видно, ты дохера знаешь про лошадей. Наверняка и мне это будет не лишним, — Джерри указал большим пальцем за спину, где до сих пор шуршал мустанг, и призывающе вскинул бровями. — Ну? Рассказывай.       Приободрённый, Каспар задумчиво помычал; проверяя ножом лепёшку, неторопливо загудел:       — Когда все переселялись с Первых Земель, много лошадей ушло в степи, — всё ещё не уверенный в правомерности откровений, он глянул на Джерри. Тот весьма располагающе внимал, развалившись и подперев голову рукой. — Они одичали. Таких зовут мустангами. Ещё на этом континенте были свои дикие лошади. Ум-м. Так думали. Потому что они не приручаются совсем.       — Хочешь сказать, дикую лошадь приручить нельзя?       Каспар, поразмышляв, помотал головой: «Да нет»; двинув плечом, махнул расслабленной ладонью в сторону: «Почему нельзя?» — и твёрдо кивнул: «Думаю, можно».       — Можно, — уточнил Джерри. — А мустанга?       Каспар активно покивал: «Тем более», — и ловко перевернул лепёшку.       — Тогда я нихера не понял, — признался Джерри.       Чёрные брови сбились пуще прежнего, обнаруживая бурный мыслительный процесс.       — Если лошади по степи табунами носятся, их хер поймаешь, — заметил Джерри. — А если и поймаешь, то быстрее убьёшься, чем куда-то доедешь.       Каспар активно покачал головой, соглашаясь:       — Угу. Но укаи только на таких ездят, — и взглядом указал на мустанга.       — То есть они не дикие, — сделал вывод Джерри, тоже хмурясь в раздумьях. Каспар подтвердил его слова. — Потому что укаи как-то их седлают. При этом они носятся табунами по степям, значит их отпускают. Поэтому они мустанги, — он дождался от Каспара кивка и закончил мысль закономерно: — Значит их можно приручить.       Любопытство окончательно вытеснило следы угрозы с его лица, и вместе с тем в бурной беседе стало теряться волнение Каспара. Он посмотрел на Белого выразительно и загадочно, и тот заметил след улыбки на его лице. Здоровяк медленно помотал головой, чуть склонив её: «Нельзя».       — Тогда я опять нихера не понял. Может, объяснишь уже? — допытывался Джерри. — В чём загадка-то?       Каспар пожал плечами; линяя рта характерно смялась — он подбирал слова.       — Не слушаются. Не плодятся в загоне. Дерутся, — Каспар печально помотал головой и после небольшой паузы добавил: — У меня так дядя умер, — и машинально совершил ещё один странный жест: поднял левую ладонь сомкнутыми пальцами вверх и повернул её от груди к миру; еле слышно пробормотал: — Раминн.       — Оставили бы их в покое тогда, — пробурчал Джерри. — Остальные-то лошади чем не угодили.       — Другие лошади хорошие. Рысаки, — он выставил кулак и стал разгибать пальцы. — Иноходцы. Упряжные, — зачем-то перечислял Каспар, и вдруг задумался — разогнул палец, и ещё, но ничего не сказал. — Нет укайских мустангов. Мустанги быстрые, как лучшие скаковые. Как дременская скаковая. Выносливые, как упряжные. Дременские солдаты хотели мустангов.       — Отобрали бы прямо после драки. Битвы, — поправился он, в сомнении морщась. Каспар глубоко кивнул: «Именно».       — Ловили прирученных. Ум-м, — он задумался, выбрал слова более точные: — У кого всадник умер. Мустанг только дрался. Только укаев несут.       — Потрясающе! — Джерри взмахнул рукой, наигранно возмущаясь. — Мой конь держит меня за укая. А я ведь считал его другом.       Каспар зажал растекающуюся улыбку в уголке губ.       — И что в них особенного, кроме того, что они неуправляемые? — спросил Джерри. Добавил, пока Каспар потирал нос, собирая мысль воедино: — Ещё он явно покрупнее. И посильнее, — признал он, вспомнив покосившееся от буйства мустанга дерево на одной из стоянок.       Каспар согласился. Проверив лепёшку, доверительно прогудел:       — В опасности лошади нужен всадник, а всаднику нужен укайский мустанг.       — И что потом, помешать и в печку? — заворчал Джерри и этими словами, не замечая, дал волю фантазии. — Восемь копыт и ржёт человеческим задом. Спору нет, любая опасность от такой страхоморды в штаны наложит.       К тому моменту, как он договорил, Каспар уже, склонившись к одному колену, силился сдержать смех запястьем. Джерри прыснул, безнадёжно цепляясь за свою сварливость, и тут же зашёлся хохотом. Едва умора чуть отпустила, добавил:       — Укайским шаманам такое и не снилось.       Выражение лица у Белого стало жутковатое, исключительно подходящее для страшной истории. Однако Каспар ещё не успел отделаться от наваждения абсурдной уродины, так что его опять пробрало.       Когда веселье немного улеглось, и Каспар снова завозился с готовкой, к Джерри вдруг пришло осознание: впервые в жизни он уселся к чужому костру. Увалень преимущественно вызывал у него недоумение; мало кому посчастливилось заслужить у Белого столь благожелательную оценку в последние пару месяцев. Однако это вовсе не означало, что Каспар относится к нему лучше других. Ведь он был совершенно таким, как все, не считая чудной манеры общения. Осмыслив положение, когда-то долгожданное и теперь заброшенное, Джерри ожесточился и исполнился скепсиса, будто гость, обнаруживший в плетне хозяина десяток змей. Само собой, он не замечал, что в этот раз гадины выпозли из его собственного кармана. Стеснившись по-новой, Джерри пуще прежнего стал ехидничать:       — «Лошади нужен человек, а человеку нужен укайский конь», — дразнился он. — Что за бред? Звучит так же по-идиотски, как любая так называемая «народная мудрость».       — Ум-м. Лошади пугливые.       — Угу. И туповатые. Управляться с ними надо нормально. А то помрут, — буркнул Белый. Каспар кивнул; помолчав, сообщил:       — Укайские сами знают, что делать. Не боятся.       Утверждение звучало убедительно: мустанг знал и что делать, и куда ехать, и как долго… Словом, ездовое животное из него было без преувеличения кошмарное, потому как ни с волом, ни с ослом, ни с нормальной лошадью не нужно было договариваться, чтобы куда-то добраться. После стольких дней пути с укайским жеребцом Джерри понимал замечание Рваного о мустангах в полной мере.       — Может и правда. Была одна история, — выронил Белый и сам вдруг замялся; недоверчивый, он вынужден убедиться, что тёплый взгляд Каспара искрился лишь подлинным интересом. — По пути от Скрипучки этот чокнутый как-то встал посреди степи. Я его подгоняю, а ему хоть бы хны. Развернулся и башкой крутит. Я тоже посмотрел, но вокруг кусты и трава, нихера больше. А потом как припустил, зараза, я чуть не слетел, — хриплый голос сердито вздыбился; колесо эмоций сделало оборот, и беспокойство снова стало ускользать. — Притормозить — ни в какую. Уволок меня к плато к югу. Он вообще любит по камням скакать, — отвлёкся он, — хлебом не корми, дай поцокать, — Джерри поджал губы и с укором покачал головой. — Встанет и топчется, даже звучит больно. О чём я там… А, да. Плато. В общем, достал он меня, так что я решил там и ночевать. Только расселся, вижу — песчаная буря идёт. Так и не понял, он бесился просто или от неё и убегал.       Кони, по всей видимости, Каспара очень увлекали. Историю он слушал самозабвенно, и едва успел спохватиться об очередной лепёшке, прежде чем она начнёт подгорать. Он закопошился и, уже когда Джерри отвлёкся на хохочущих девиц, заметил:       — Солдаты, когда укаев прогоняли, разное потом рассказывали. Что укайские кони как собаки скорее.       Джерри глянул на него, демонстративно обернулся на мустанга и заявил со всей твёрдостью, весело вскидывая подбородком:       — Он пока не гавкал.       Каспар поморщил нос и коротко выдохнул, пропуская смешок.       — Ум-м. Ну. Так себя ведут. Дерутся за убитых хозяев. Сильно раненые укаи конями не правят, — со значением дополнил он, обратившись к памяти. — Мустанги сами их увозят.       — Ага, и под обстрелом петляют сами, — вытягивался ввысь шершавый голос с явной иронией, — и сами меняют аллюр …       Каспар глубоко кивнул, со значением шевельнув изогнутыми бровями: «Так и говорят».       — … и по облакам скачут. Брехня, — уверенно оттяпал Джерри, движением головы отбрасывая упавшую к скуле прядь. А Каспар, чуть помолчав, только добавил:       — Укаи уздечку не используют.       — Ага, конечно. А ещё укаи — это проклятые души нормальных людей, — Джерри покивал, поджав губы. — Их Нечистый сажает в кактусы, — брови словно подкинули «сенсацию», — и они потом вылупляются и по степям скачут, — завершил он, словно откусывая слова, в развлекательно-устрашающей манере.       — Я в Нечистого не верю, — осторожно заметил Каспар, с трудом решив, уместно ли смеяться или ужасаться.       — Я тоже, — ляпнул Джерри скучно. — Но бабка, от которой я это услышал, выглядела так, будто своими глазами всё видела. И от этого и старая стала.       Оба ухмыльнулись: Джерри ядовито, Каспар совсем беззлобно. В горле пересохло, и Джерри полез за флягой. Та оказалась неприятно лёгкой. Он поболтал ею, разочарованно выдохнув, оглянулся на мустанга. В седельных сумках ещё была вода, однако ни подниматься, ни тревожить буйную скотину желания не было. Когда он повернулся, обнаружилось, что Каспар уже протягивает ему руку помощи.       — Брага? — спросил Белый, принимая бутылку. Здоровяк кивнул, и Джерри, кривясь с подозрением и прикусывая пробку, проговорил: — Это уже слишком, — и, сделав глоток, раздирающе уставился на благодетеля. — Что-то тут не так.       Каспар поднял вечно недоумевающее лицо и пожал плечом. Джерри этого было недостаточно, и вновь явила себя его угрожающая сосредоточенность. Каспар, словно не замечая её, запоздало выдавил:       — Щедрый день.       — День, когда попрошайничать не зазорно, — возразил Джерри. — Только и всего. Каспар некоторое время молчал, возясь со своей стряпнёй, затем признался:       — Я благодарен.       — Как видно, за то, что твой конь при тебе?       Изучив как следует недовольное лицо Джерри, принявшегося снова терзать угли хворостиной, Каспар убедился в своих соображениях. Не было его вины ни в прибытии ополченцев, ни в их предпочтениях в той погоне; к тому же, наказание, на его взгляд, могло бы быть справедливым. Для Джерри — не для лошади в яблоко. Оставаясь честным, Каспар кивнул и произнёс аккуратное:       — Жаль лошадь в яблоко.       — Не важно, — бросил Белый грубовато. Пытаясь удрать от скорби, пока та не укоренилась, поспешил сменить тему: — Так что ты здесь делаешь, Васдым? Всё ещё движешься на северо-восток? — усмехнулся он. — Кажется, ополченцы сбили тебя с пути.       Каспар снова мотнул головой и замер над своими припасами. Тут, в молчании, Джерри услышал семенение где-то сбоку и, осмотревшись, увидел движущуюся к ним дворнягу.       — Ну уж нет, меня ты не обманешь, — обратился он к псу. Тот всё равно подошёл, уселся рядом и, уставившись на Белого, поскулил. — Ничего ему не давай, — сказал Джерри Каспару. — Он мой пирог сожрал.       Погружённый в размышления, Каспар ничего ему не ответил. Пёс же заластился, активно виляя хвостом и пихая мордой локоть Белого, и тот сдался.       — А, хрен с тобой. Да здравствуют блохи, — проворчал он, теребя светлую шкуру.       Тогда-то Каспар и прогудел:       — Ты был прав.       — А? — Джерри оглянулся на него. — В чём?       Явно несколько угнетённый, Каспар увлечённо кромсал сало. Тщетно попытавшись восстановить данный ему совет в памяти, Джерри стал перебирать наобум:       — Это как-то связано с лесорубами? С кувалдой? С направлением? С ополченцами? — здесь Каспар тяжело кивнул, и Джерри заявил, приподняв брови: — А, об этих много чего можно сказать. И всё вроде бы считается бранью, — он заухмылялся. — Что, признался во всём, а они слушать не стали?       Тёплые глаза Каспара блеснули в свете костра и снова спрятались, подтверждая догадку. Кубик сала упал на сковороду и зашипел, растекаясь. Пёс стал активно принюхиваться, и Белый подтянул его за шкирку, наставляя:       — Да не тебе это, — и, обняв вечно голодного друга людей, поддел Каспара: — А ты рассказывал им сказки про укаев?       Тот печально помотал головой, не реагируя на издёвку. Белый нетерпеливо уточнил:       — А мог бы и их рассказывать. Разницы никакой, — Джерри фырнул сквозь зубы. — Нечего было останавливаться.       — Хаамима догнали, — помотав головой, объяснил Каспар со вздохом.       — Кого? — Джерри поморщился в недоумении.       Каспар, сперва также не понявший его, качнул головой в сторону иноходца.       — Это коня так звать? Что за слово такое?       Каспар насупился, подбирая слова, и, налив теста на сковороду, проговорил:       — Hanmim значит «верный товарищ».       — Т-ха, ладно, что не «бревно». Погоди, что это за язык вообще? — без задней мысли уточнил Белый. — Что-то из кадмянских?       Только что поднятая банка с кукурузной мукой медленно приземлилась на прежнее место, и Каспар, потупившись, глухо и неловко произнёс:       — Минрит.       — А ты минрей, стало быть, — уточнил Джерри заинтригованно и, вопреки ожиданиям здоровяка, немного обрадованно.       Каспар всё же был не совершенно таким, как все. Всё сразу встало на свои места: и странное имя увальня, и его вид, и костерок в отдалении. Минреев Джерри до этого, может, и видел, однако до сего дня понятия не имел, как именно они выглядят, потому что для всех, чьи разговоры он подслушивал, знание это было практически естественным. Хотя все народы в пределах фронтира недолюбливали друг друга, все вместе ненавидели только минреев. При этом у Джерри сложилось впечатление, что любая предоставляемая ими услуга была пусть и дорогой, но качественной, и он не слышал, чтобы минреи совершали какую-либо крамолу, так что столь неприязненное отношение к ним оставалось загадкой.       Каспара тема беседы не слишком воодушевляла. Удивительно для Джерри было то, что вместо недовольства в выражении здоровяка просвечивал стыд. Впрочем, история погони интересовала Джерри больше.       — Ясно. Так где ты был, когда Хаамима догнали? — не без забавы протянул он.        — Верхом, — ответил Каспар, явно не замечая ничего странного в своём рассуждении. Джерри ухмыльнулся.       — И что потом? Х-ха-а, — протянул он и наклонил голову в своей диковатой манере, от чего внимание его казалось ещё пронзительнее. — Дай угадаю. Ты сказал им, что за кражу жратвы из котелка не вешают. Сказал, что мертвецы на опушке — моя работа, — на этих словах взгляд у Каспара стал беспокойный, хотя Джерри обиженным не выглядел. — А они сказали, что шериф разберётся.       Здесь Каспар угрюмо помотал головой. Джерри вскинул бровями.       — Удиви меня, — бросил он, почёсывая подставленное псом пузо.       После типичной заминки, без которой Каспар, по наблюдениям Джерри, слова из себя не мог выдавить, он проговорил:       — «Минреем больше, минреем меньше». Так сказали.       — Т-ха. То же можно сказать про ополченцев, — осклабившись, возразил Джерри следам печали на вечно возмущённой физиономии. — Только кретинам это невдомёк. Долго вглядываясь в белое лицо, почти сразу обратившееся к псу с хмурой, сдержанной нежностью, Каспар помычал, соглашаясь.       — И всё? Тебя это не бесит? — поражался Белый. С трудом выдерживая охватившую Каспара задумчивость, добавил, поддевая: — Не верю.       Тот неуверенно пожал плечом, хотел мотнуть головой: «Не бесит», — но движение замерло на середине. В его выражении проглядывалось недовольство.       — Минреи особенные чем-то, что ли? Да сиди ты, — Джерри снова уберёг слюнявую пасть от сковороды. — Тупая башка. Носа не жалко?       — Минреи не верят в Нечистого, — предположил Каспар.       — С ума сойти. Я как погляжу, все остальные верят, — съехидничал Белый, и здоровяк пожал плечом. С минреями Джерри было всё ясно, так что он вернулся к предыдущей теме: — Так ты убил тех двоих и свалил?       Каспар кивнул. Прежнее нездоровое сожаление о чужой смерти в его сложном выражении теперь показалось Белому смазанным — не то из-за пляшущего света костра, не то мнение Каспара и вправду изменилось.       — Поздравляю, — язвил Белый. — Как видно, теперь до тебя дошло.       Хмурый, Каспар тяжело выдохнул и помотал головой с недовольством, — не отрицая своего понимания, но сопротивляясь самому уроку, что Джерри доносил ему, сам того не сознавая, уже во второй раз.       — Что, всё ещё убивать плохо? Ты меня поражаешь. В целом мире не отыщешь того, кто мог бы тебе такую херню сказать. Любой трактирщик или торгаш хоть раз прихлопнул кого-нибудь. Кадмяне, вон, — даже их бабы — готовы пристрелить любого, кто себя плохо ведёт, даже если это не их дело.       Каспар махнул рукой, мол, «знаю» и, помяв губами, выдал:       — Можно. Но плохо. Для того, кто убивает.       — Не буду настаивать, — Джерри вскинул подбородком, — но покойникам, мне кажется, уж всяко похуже.       Словно озарённый, Каспар признал его правоту частыми кивками, веселя Джерри ещё больше. Пока Джерри отсмеивался, Каспар приценился к своим запасам и, тем утешив совесть, решил не только откладывать, но и есть. Тема тут же угасла: несколько горячих лепёшек он протянул и Белому. Когда, прожевав, подняли новую, ощущение неловкости уже оставило их.       Одно только то, что эти двое ничего друг о друге, в отличие от окружающих, не домысливали, привело их к редкому взаимопониманию. К тому же, Каспара не смущала ни специфическая мимика Белого, ни уникальность его вида: из-за отклонений, столь печаливших в своё время его родных, Каспар и другие лица всю жизнь читал очень туго, а выводы никогда не появлялись в его уме сами собой. Для Джерри же с его отточенной для выживания, чудовищной проницательностью, в свою очередь, не были помехой заторможенность и молчаливость Каспара. Пария был первым в жизни Каспара, кому удавалось общаться с ним так запросто, правильно и легко переводя скудные реакции на дременский.       Так Каспар возвращал тяготивший его продовольственный долг, приятно удивляясь тому, как запросто тот принимался. Джерри же счёл минрейского бродягу безобидным недоразумением и, расслабившись, болтал о чём попало. Терпеливо слушая его с переменным интересом, Каспар то соглашался, то просил уточнения; разок, всё в той же шарадной форме, Джерри вытянул из него историю об обманувшем его конюхе и его супруге — обругал и конюха, и бабу. Пожурил и Каспара — тот с вниманием воспринял очередной совет. Словом, собеседник из Каспара был не хуже лошади.       Когда, отвлекшись на кулинарную придурь Белого, насыпали в лепёшки орехов (Каспар был запаслив, и тесто всё не кончалось), зашёл разговор о Рваном. Деталей о развлечениях Марго Джерри открывать не стал, но остального не утаивал — ни о плене, ни о взрыве, ни о драке с Рваным. Брага и уютное внимание Каспара располагали к откровенности, так что Джерри, фыркнув, поделился мыслью:       — Люди точно ненормальные. Что любят, что ненавидят — всё вполовину и понарошку, — презрительно кривя губы, говорил он. — Те же ополченцы. Во все углы орут, что переловят всё зло. А кончается тем, что им лень это «зло» в траве искать. Зачем, мол, койоты дожрут. Уверяю тебя, койотам нет дела до зла. Или вот такой муж со своей местью. Пинта-другая крови вылилась — и как рукой сняло. Нахер заявлять о том, чего нет? — вспыхнул вопрос, риторический лишь отчасти. Каспар только покивал, мол, «и правда», призадумываясь. — Ну, — буркнул Джерри, чуть поразмышляв. — Гремучка тоже обманывает, когда хвостом болтает. Тем же койотам этого хватает. Тупицы думают, что она ужасно страшная, и удирают, хотя гремучку даже щенок загрызть может. Но гремучка жить хочет. А люди со своей чушью, наоборот, умирать лезут.       Джерри потискал пса за шкирку, бередя жёсткую шерсть. Тот давно устроил голову к нему на грудь и по-собачьи меланхолично осматривал Каспара, лепёшки и костёр. Контрастируя с его благоденствием, колючий взгляд Белого терзал округлявшуюся дольку луны вопросом, словно приставучий ребёнок. К счастью, любопытство его в сути было таким же: оно постоянно разбрасывалось на всё подряд, и мучавшие его темы легко забывались, сменяясь новыми. По этой причине, едва Джерри вспомнил, на чём остановился, рассказ продолжился в прежнем ключе:       — Так вот. Голову Рваному я отрезал и с собой забрал. Шахтёры должны были появиться, и я собирался им подарочек бросить, — он жутковато ухмыльнулся. — Слышал, это всегда в радость, когда день с хороших новостей начинается. Случилось по-другому, потому что раньше шахтёров прискакал ополченец. Пристал ко мне, мол, «стоять, кто такой». Видно, взрыв и в Скрипучке было слышно. Я его подпустил, почему бы и нет, — Джерри состроил прилежную мину; спустя секунду усмешка растеклась по ней. — Стреляю я плохо. Башка Рваного его, видно, удивила сильно. Беднягу чуть не вырвало. Трогательно, — прокомментировал он, обнажая клыки в злой забаве. — Словом, удалось сторговаться. Я ему — голову, и он легендарный герой, кончивший грозу юга и востока. А он мне флягу виски, спички и денег каких-нибудь, и я сваливаю спокойно, ничего ему не прострелив. Хорошо подвернулся. Заезжать никуда не пришлось.       Под впечатлением от услышанного, Каспар растерянно покивал. От ополченцев, прибывших в Суженые, он слышал другую часть той же самой истории. Говорили, что в Скрипучке пару месяцев назад так плотно обосновалась шайка Рваного, что прибывшие туда ополченцы могли только в таверне сидеть и вокруг по скалам и кустам прятаться. А потом один из них, некто Юджин Молдвин из Сан-Мауро, приволок в родной город голову самого Дерека Рваного. Всё бы ничего, если бы на другой день из Скрипучки не приехали его товарищи с жуткой байкой о чуть ли не кровавом море, разверзнувшемся у взорванной шахты, и брошенном в этой мясорубке в крайне неприглядном виде трупе минрейки. Тогда Юджин, гладко снимая со своей совести шахту с минрейкой, легенду свою задним числом подправил. О ней-то ополченцы и спорили накануне Щедрого дня: одни говорили, что после такой кровавой бани Молдвина и самого впору вешать; другие вовсе не верили в историю, а то и даже в смерть Рваного — мало ли на какую выдумку хитра была та половина укайской крови, что в нём плескалась. Каспар был солидарен с самыми мудрыми: когда-нибудь, они говорили, бандиты Рваного до Молдвина доберутся, и всё он им точнёхонько, как было, расскажет; и хорошо бы, чтобы Пьяному Новаку ради этого захотелось покинуть Скрипучку.       Каспар всё суммировал и какое-то время молчал, раздумывая о том, стоит ли выменивать голову стоимостью в двести золотых лир на виски и спички, если какой-то там Пьяный Новак, возможно, всё ещё сможет тебя потом найти. Потом спросил:       — Куда теперь?       — Никуда конкретно, — ответил Джерри с видимым безразличием. — Надо уже сваливать на юг.       Сдерживая какую-то мысль за сжатыми губами, Каспар долго перебирал утварь, неуверенно осматривая то шуршащее листвой, донимаемое мустангом дерево, то пляшущую и поющую округу.       — Можно вместе поехать, — проговорил он наконец смущённо.       — На юг? — тупо ляпнул Джерри, шокированный предложением. Каспар помотал головой и ею же указал направление. — На восток? Что ты там забыл? — уточнил он, будто это что-то меняло; оторопевший, в этот раз даже мягко оттолкнул морду пса, полюбовно лижущего скудную белую щетину, бурча: — Да ладно, ладно, отстань.       — Клад, — отозвался Каспар.       — Твой? — Джерри удивлённо поморщился; дождавшись отрицающего жеста, бросил: — Тогда тебя надули.       Сдержанно приулыбнувшись, Каспар приподнял сдвинутые брови и мягко вскинул головой: «Вдруг нет?» — вопросительно кивнул: «Едешь?» — и постучал ладонью по сгибу локтя.       — Пополам? — уточнил Джерри. Здоровяк кивнул. — Тебе это зачем? Стой, — он сел, возбуждённый уймой вопросов. — Допустим, существует твой клад. Что мешает мне порубить тебя и забрать всё? — взгляд у него стал лихой для вящей поучительности; потом сжались в укоре губы, и он покачал головой. — Васдым. Нельзя быть таким наивным, — наставлял Джерри вполне искренне, однако Каспар, с явной искрой лукавства в лице, постучал указательным пальцем по виску. — Ладно, допустим у тебя есть план. Это не объясняет, зачем звать меня с собой. Поедешь один — делить ничего не придётся.       — Не знаю дороги.       — Кто сказал, что я знаю? — впустую поддел Белый, а Каспар просто указал на него самого. — А, ладно. Поехали. И где это?       — За Милыми Водами.       — Да ты не в себе, — усмехнулся Джерри. — Там граница фронтира, — и после уточняющего кивка признался: — Бывал там пару раз.       «Вот видишь», — качнул головой Каспар, и впредь Джерри уже не сомневался, что в голове этой не так мало ума, как кажется сперва. Позже он, конечно, обнаружит, что деловая хитринка, как и готовность к любому сотрудничеству — это национальная особенность, и догадается, что вот она-то и вызывает у всех такое раздражение. А пока нужно было смириться с простодушием Каспара и уникальной для парии, протянутой для дружбы рукой — единственной и последней наградой тех дней, когда для ненависти Белому нужен был повод.       Договорившись, они продолжили болтать ни о чём, порой забивая рот съестным. Припасённую с прошлой недели лепёшку Джерри, вопреки собственному наказу, скормил псу. Тот не уходил, пока его не гнали, — позиция эта объединяла всех собравшихся у того костра.       По крайней мере, до поры. Спустя какое-то время чуткий слух Белого уловил за одним из деревьев хихиканье. Ничего не возможно было разглядеть и, недовольно кривясь, он сказал:       — Болтливые нынче белки, — и, потому как всё напряжённо стихло, добавил: — Либо выходите, либо уходите. Спрятаться уже не выйдет.       Секунду ничего не происходило; потом из-за ствола выпихнули знакомую фигуру. Стеснённая вниманием юношей, к свету вышла девушка с эхинопсисовым венком и спряталась за иноходцем. Бегая взглядом и покусывая губы, непослушно разливающиеся в озорстве, она уронила:       — Здравствуйте, — и оглянулась на дерево, из-за которого донёсся не сразу перехваченный взрыв хохота.       — Ага, и тебе того же, — отозвался Джерри. Оба они с Каспаром выжидающе смотрели на неё, и девушка, глубоко вздохнув, затрепалась:       — Ты так скоро ушёл, Каспар. Пропустил весь праздник. Что ж, он, конечно, не закончился ещё. Но ты… встретил знакомого, да? — она беспокойно перехватила изучающий её въедливый взгляд Белого.       Он проигнорировал коснувшееся его отталкивающее презрение и, пытаясь понять, что происходит, взглянул на Каспара. Тот кивал, чуть приосанившись от волнения, и на гостью смотрел не отрываясь.       — Я только хотела спросить, — выпалила она, закинув руки на седло и приподнимаясь на носках, — а ты… будешь со знакомым… до глубокой ночи? — намёк проскользнул по её лицу, и Каспар, не понявший его, заторможенно кивнул.       А вот Джерри, выразительно цокнув и закатив глаза, откинулся на спину. Интимный посыл, сокрытый в нежной улыбке, в щеках, наверняка горевших, в сбитом лукавом тоне он ухватил. Когда блестящие чёрные глаза обратились к нему нервно и сердито, Джерри убедился в своей правоте; и тут же ум его пронзило забавой. Любопытно было поглядеть, как девица будет доносить свою мысль Каспару.       Маялась она целую вечность, метая в ухмыляющегося Джерри гневные взгляды; зачем-то старательно выговаривая слова, начинала мысль и обрывала её, заходя то со стороны ночлега, то со стороны праздника и помощи, которую Каспар оказал. Каспар силился её понять, иногда вертя кистью в воздухе в безжалостном: «Я не понял», — если она, ожидая ответа, резко и надолго умолкала. Девушка ни слова не могла из него вытянуть, и сама не могла толком ничего сказать, скованная воспитанным целомудрием. «Это ж как между ног у неё зудеть должно, чтоб столько терпения набраться», — размышлял Джерри, потешаясь про себя.       — Знаешь… словом, у меня есть… предложение …       — Да скажи ты уже, как есть, — протянул Джерри, перебивая её, наконец.       — Тебя это не касается, — вспыхнула девушка, и тут же скомкалась, когда под надсмехающейся, контрастно яркой губой люто блеснул клык.       — И что ты будешь делать, если твоё предложение возьму я? — спросил Джерри, заморозив её цепким взглядом. — Позовёшь бабулю? — перехватив хмурый взгляд Каспара, он смягчился и бросил ей, потускневшей: — Успокойся. Не собираюсь я вмешиваться, — и, выразительно смотря на Каспара: — Ну?       Пришлось намекнуть ещё толще: Джерри откинул край куртки и кивнул на девушку. Поняв его, но не поверив, Каспар набрал воздуха в грудь и забыл выдохнуть. На ответ это было не похоже.       — Ладно… — сдалась было красавица в венке, больше всего прочего желая сбежать, и Джерри поскорее вмешался:       — Да согласен он. Скажи, куда идти, — отрывисто проговорил он для вескости. — Дай Каспару ключи. Меня там не будет. Даю слово, — всё тем же убедительным тоном соврал он и выставил «бычком» безымянный и указательный пальцы*.       Девушка, немного помявшись, решительно свесила руку с ключами через иноходца.       — В амбаре. Который самый дальний. Лучше сейчас идти, пока никого, — и, опасливо глянув в сторону празднества, убежала к дереву.       — Не говори мне, что минрейские девки так не делают, — поразился Джерри, едва она скрылась. Каспар посмотрел на него с сомнением. — Юбку она перед тобой задрать хочет. Будешь кретином, если откажешься. Не будь кретином, Каспар, — настоял Белый, глядя на густо покрасневшего приятеля. — Будете там внизу лобызаться, а я наверху на сене поваляюсь.       Каспар, сперва запутавшись в руках, а потом подняв троеперстие, оглянулся на дерево, за которым скрылась девушка, и снова уставился на Белого в недоумении и укоре: «Но ведь ты дал слово…»       — Кому-то надо караулить, — бросил тот и, поскольку этого оказалось недостаточно, добавил раздражённо: — Что? У меня спина ноет. До вас никому не мешал и вам не буду. Я спать хочу. На улице к утру уже мёрзну. Собирайся, — буркнул он и поднялся; посмотрев на окончательно дезориентированного Каспара, утомлённо прохрипел: — Ты же не думаешь, что я пошутил про караул, а? В половине случаев дело стрельбой кончается. Папаши и братья не такие идиоты, как бы девкам того хотелось, — объяснял он, по-свойски разбирая палатку Каспара, потерянно мявшего предплечье пальцами. — Не понятно, правда, о девках они так пекутся или о кукурузе, — Джерри презрительно ухмыльнулся. — Да не паникуй ты. При мне ещё не помирал никто.       Иноходца с мустангом пришлось вести на расстоянии: даже сонный, укайский жеребец не хотел упускать возможности доказать своё превосходство. Пёс семенил следом, временами отдаляясь, бродячей долей наученный не мешаться под ногами. Джерри подзывал его к себе, с сердечным удовольствием наблюдая, как он сперва неуверенно, но затем доверчиво радостно мчится к нему, надеясь на всю жизнь вперёд наластиться. Джерри же подмывало на всю жизнь вперёд натрепаться. Когда уже тащились в темноте, удалившись от полыхающей и галдящей площади, Белый вспомнил уморительную манеру, с которой красавица пыталась донести свою мысль, и стал болтать:       — Эй, Каспар, — он оглянулся. — А ты думаешь на минрите?       — Смотря на каком говорят, — выждав, отозвался гулкий голос.       — А если не говорят? …       В амбаре было тесновато и слишком тихо даже при распечатанном окне. Джерри приладил верёвку, заранее прикинул размер проёма — Каспар, стоило признать, был пошире в плечах — и устроился рядом с ожидающей его дворнягой. Воздух на втором этаже был затхлый из-за развешанных и сваленных кучей шкур, и в сквозняке Джерри отказал себе с весомой досадой. Окно открывать было нельзя: со стороны это было слишком заметно.       Сон еле-еле настиг беспокойную белую голову до прихода героини-любовницы. Там, разметавшись от нового опыта, всё крутились воспоминания разной степени поганости. Многие из них вызывали не то, что раньше. Мысль о сиротских шайках Луамбики*, дразнивших его с истовой злобой, кидавшихся камнями и оскорблениями, которые не всякий взрослый сумел бы переплюнуть, больше не волочила за собой вопрос: «Да за что?!» Труднее было понять, почему он от них прятался и почему боялся ходить по «их местам». Можно было взять с собой Нелли и ходить где угодно; уж от Нелли они бы точно в штаны наделали. Здоровая была псина; когда зевала, мир ей в пасть проваливался. К тому же, у неё не было одного глаза, что устрашению определённо способствовало. Джерри её всё равно считал очень симпатичной, да и друга лучше было не придумать. Когда Нелли подстрелили, он прорыдал неделю, и сейчас это тоже удивляло: надо же, какой размазнёй он был в детстве. Теперь он уже думал, что Нелли, бесспорно, заслуживала целого ведра слёз, однако за неё можно было только порадоваться. Если она и не попала в лучший мир, то точно покинула худший.       Мир этот в душе Джерри лежал как нельзя удобнее в последние месяцы, с той самой минуты в шахте, с тех самых слов, сопроводивших Пита в последний путь. Больше не было в Белом ни надежды занять в этом мире место, ни желания убедить окружающих в праве на него. Мир волновал его не больше, чем рыбу волнует песчаная буря. Они были отдельно, он — отдельно. Благоденствие людей, стоявшее на единственном гнилом столбе, ломающемся от плевка; чувства — товарищеские, любовные, отцовские и материнские, любые — не дороже и не прочнее засохшего венка; клятвы, правила, мольбы, требования, принципы, договоры, весомые в той же мере, что шорох дорожной пыли, — разоблачённое, ничего из этого Джерри больше не манило. Завидовать было нечему. Разве только крыше над головой, кровати и печке.       Худший мир постоянно будил его назло то деревянным скрипом, то выпорхнувшими звонкими вздохами. Сдерживая ворчания и ругательства, Джерри переворачивался на другой бок; потом приходило озарение. Недовольный, он всё же садился, прислушивался к происходящему за окном — и падал обратно на шкуры. Каспару везло.       Затем вдруг в сон ворвалось лошадиное фырканье.       Джерри подорвался; внизу слышались шорохи шагов и лошадиная поступь. Он потихоньку выглянул: у ближайшего забора остановилась с благородно поднятой головой кобыла. За ней угадывался силуэт темнокожего мужчины в светлой шляпе и дорожном костюме, почему-то без фонаря в руках. Джерри перекатился к лестнице; заражённая его возбуждением, сбежала на первый этаж дворняга, заставляя девушку испуганно охнуть.       — Откуда… — начала она было лепетать еле слышно.       — Дуй наверх, Каспар. Живее, — настойчиво прохрипел Белый, перебивая её, и она, судя по звукам, выскочив из-под лестницы, возмутилась:       — Ты! Ты ведь поклялся!       — Одевалась бы лучше, — бросил Джерри в темноту, и за тяжёлой, торопливой поступью Каспара зашуршали тряпки.       Дворняга суетилась перед дверью. Джерри выглянул в окно — никого. Первым он подтолкнул Каспара, подгоняя, сунул ему верёвку. Если и была у Джерри подлость на уме, то иная. Подмывало скорее метнуться к двери следом за псом, чтобы встретить блюстителя девичьей чести. Было бы любопытно посмотреть на него, ожидавшего оправданий, а нашедшего сопротивление; узнать, высока ли цена девушки в эхинопсисовом венке с точки зрения её родственника — и заодно ей самой показать, чтобы не скалила зубы на всех подряд.       Джерри причувствовался к себе, отзывая пса из-под горячей руки. В клацаньи когтей было слышно только как Каспар слишком скоро, тяжеловато ухнул на землю, наверняка ушибив зад; а шаги за дверью стихли. Джерри это не нравилось, и он высунулся из окна; никого не увидев, сердито махнул в сторону коней, призывая здоровяка торопиться. Интуиция затее драться воспротивилась, и Белый без сожаления ухватился за верёвку.       Лишь тогда у двери что-то шершаво протиснулось, и, глухо звякнув, загрохотало железное. Папаша или брат отодвигал засов чем-то металлическим, опустив прелюдии в виде предупреждений и угроз. Больше ни звука: девушка наивно старалась остаться незамеченной.       Пёс места себе не находил. В цоканье его когтей распахнулась и захлопнулась дверь, и забередил, разгораясь, тусклый свет. В два прыжка оказавшись на земле, Джерри краем уха зацепил типичный для темнокожих отчётливый, высокий тембр, но слов не разобрал. Когда он догнал Каспара, торчащего, словно пугало, посреди пустоши, послышался девичий вскрик.       — Не будь кретином, — сурово пробурчал Джерри, перехватывая его за плечо, когда он неуверенно шагнул обратно к амбару. — Ничего ей не будет. Поколотит и будет с неё. Воспитание, — передразнивая мудро-возвышенный тон, добавил он, отвязывая мустанга. Тот сразу перестал крутить башкой и уставился на Белого. — Только устрой мне тут, — пригрозил тот жеребцу, как равному.       Каспар с замиранием сердца смотрел, как Джерри подошёл к мустангу — неспокойному, подвижному — ласково оттолкнул фыркнувшую с вызовом морду; потрепав по шее, запрыгнул в седло и натянул поводья, чтобы заставить стоять спокойно, но вместо этого пустил неугомонное чудище по кругу. Дядя наказал Каспару никогда в жизни не подходить к коням, которые так себя ведут, если ему жизнь дорога.       — Чего копаешься? Поехали, — буркнул Джерри, и Каспар, опомнившись, оседлал иноходца.       В сухом воздухе зависал надсадный стрекот цикад, предвещая беду и прогоняя свидетелей. Изорванный горной грядой восточный горизонт угадывался в черноте ночи лишь благодаря сигналам звёзд. Они выдвинулись, невыспавшиеся и зловредно убаюкиваемые в глуши перестуком копыт. Когда они уже порядочно удалились от Суженых и мустанг, наконец, притормозил, Каспар проговорил:       — У Маньяры нет отца.       — Значит это был дядя, брат, сват, — сонный, отозвался Джерри без ярко выраженного раздражения. — Хватит переживать о её судьбе. Она либо знала, что делает, либо дура набитая и поделом ей. Ставлю на второе.       Джерри ещё в ту ночь подумал: мало ли, Каспара завтра убить захочется. Долгие годы это допущение укрывало от всех, а главное, от самого Джерри, принявшего и полюбившего свободу изгоя, крепнувшую привязанность к Каспару. И мысль эта — мало ли, захочется — так и болталась в его уме до самого конца тусклым, но однозначным напоминанием о стремлении человеческой души привыкнуть, — как старый оберег в обугленных развалинах, подсказывающий, что обитатели боялись зла.