Шабли в паре с невысказанными мыслями

You were even lovelier after you left. I had a thousand shadows to trace from your overcast, and I bathed in constant showers.

              — Ну же, скажи хоть что-то, чёртов Осаму! — голос срывается на крик. Надломленный.       В ответ раздался тихий гул ветра, а за ним оглушающая тишина. Уханье совы лишь изредка доходит до уха, напоминая об угасающем тепле позднего вечера. А мысли, как и призраки, во тьме становятся сильнее.       Гулять с распахнутым пальто, позволяя ночному холоду пробиться сквозь кости, — любимое занятие Накахары. Голову заполняли мысли о прощании и невыносимая тоска по прошлому. — Ты понимаешь насколько это, блять, больно?       Молчание невыносимо. Какая жалость. А казалось, недавно они одаряли друг друга глупыми прозвищами, спорили обо всём на свете и затевали драки, чем так и выводили из себя Коё и Мори.       Будучи членами мафии, вместе им пришлось многое пережить. Хорошего было мало. Они жили, а кое-кто доселе живёт, жизнью полной мошенничества, убийств и шантажа, но даже так мафия являлась воплощением бесконечного могущества, гордости, братства, хитрости и амбиции; воплощением всех грехов, которые у вас не хватает смелости совершить.       Двойной чёрный — наглядный тому пример.       Ранее прекрасное, а ныне всеми забытое место, давно заполнил светлый, но непроглядный туман. Вдали была слышна соната для виолончели, или у кого-то разыгралась фантазия?

***

— Больно, — отозвался Дазай, будто это единственное, что может волновать. — Ненавижу боль. — Я дам тебе выбор, — произнёс юноша, засовывая руки в карманы. — Умри сейчас или умри, выдав мне всю информацию. — Два хороших варианта. Прямо греет сердце, — от удара он отлетел в здание напротив, но голос не дрогнул. — Тогда убей меня сейчас.

***

      Карканье ворона заставило прийти в себя.       Старые, давно позабытые моменты юности пронеслись перед глазами. Накахару всегда бесили безрассудство и беззаботная ирония Осаму, как и тонкое воспоминание о первой встрече.       Запах медикаментов и бинтов изводил, а ежедневные упоминания самоубийства до того надоели, что были бы не жалко разбить о чью-то голову бутылку дорого Шардоне.       Ему в нём ничего не нравилось, но что-то всё равно притягивало.       Тонкие бледные пальцы, дрожащие руки и аромат шабли — вот что сейчас ассоциировалось с мафиози. Будь это не он, можно было бы сказать, что тот болен, или ему срочно нужна помощь психотерапевта. Но не Чуе. В его виде прослеживалась эстетичность вместе с приятной задурманенностью.       Чуя выглядел, как произведение искусства, а искусство не должно быть красивым. Оно должно заставить почувствовать что-то.       Эстетику можно заметить в движениях. В движениях слов, в движениях рук, в движении мысли. Если выбирать красиво или эстетично, Накахара на стороне второго. Мода на любую красоту изменчива. Эстетика же столь глубока, что постоянна.       Дазай бы поддержал его.       И всё-таки, даже спустя годы ненависти друг к другу, они были чем-то большим, чем друзьями. Словно одна душа в двух разных телах. Чуя был единственным, кто понимал истинные намерения и мотивы Осаму. Он не раз рисковал жизнью, надеясь и веря в него. А тот в свою очередь полностью доверял парню, что довольно необычно. — Бесишь, — снова вырвалось в сторону напарника.

***

— Эй, Чуя! — Что? — раздраженно ответил рыжеволосый. — Ты слышал о теории полу приготовленного мяса? — И знать не хочу. — А я расскажу, — он продолжал, игнорирую тяжёлые вздохи. — Представь, что трое людей собрались поесть мяса. Нужно просто положить мясо на плиту и съесть его, когда оно приготовится. Однако у каждого большой аппетит, они сразу же начинают есть ту часть, что уже готова. Желает съесть как можно больше, но не могут добраться до мяса. Иначе говоря, это война. Один из них понял, что может взять мясо до полного его приготовления. Таким образом, он сможет поесть, не дожидаясь остальных. Он так и поступил. Как и стоило ожидать, получил столько мяса, сколько ему хотелось. Соотношение потребления развернулось в неудачную сторону для остальных двух. Есть ли решение? Конечно, сделать то же самое: также есть полу приготовленное мясо. Это единственный выход. Так, поедание не полностью приготовленного мяса становится нормой, и никто ничего с этим не может поделать. Даже если все знают, что мясо вкуснее, когда приготовлено правильно. В этом и заключается теория. — Ты только что попытался объяснить половину мировых бедствий с помощью готовки? — От Мори узнал, — он ответил, как всегда улыбаясь.

***

«Ненавижу ту улыбку, — размышлял Чуя. — В ней не было ничего живого. Ни разу».       То была лишь маска, которую он использовал в выгодных ему ситуациях. За ней необъятная пустота, скука и недовольство жизнью.       На вопросы о его самочувствии он отвечал лёгкой улыбкой. Однако этот человек не был в порядке много лет. Даже покинув ряды Портовой Мафии и начав помогать людям, всё равно не смог быть счастливым.       Каждый день, когда он надевал маску беспечного, глуповатого весельчака и оболтуса, внутри всё кричало от боли. Кошки в душе уже давно проскребли всё насквозь. Было больно, тошно от всего, что окружало. Хотелось кричать, но намертво засевшие принципы не позволяли этого сделать.       У него не было друзей, которым он мог бы полностью открыться. Коллеги из агентства или бывший напарник не считаются. Они просто сотрудники, а Дазай одинок, и это сводит с ума.       Заглянув в его душу, увидишь мерзость, разрывающую на части яростнее самого свирепого хищника.       Да и кому сдался бесчеловечный суицидальный подонок?       В их глазах он — лишь эрзац тончайшего высокомерия и ума.

***

— На мгновение мир вздохнёт со мной. И все наденут чёрное, — Осаму произнёс еле слышно, почти не дыша.

***

      Вновь, вновь, вновь и вновь он умирал, и всем было плевать. А в конце Осаму сдался. Сдаваться значит погибать. Для всего: людей, и мыслей, счастья. А мерзкое чувство разочарования в близких людях и ощущение, что с ним что-то не так, что он виноват, не давали покоя глупому сердцу.       Дазай — чудовище. Такие как он до боли жалкие, но жалости не заслуживают. Чудовища могут иметь различные формы и облики. Кто полагает, что чудовища выглядят так, как в сказке, и их можно определить с первого взгляда, либо глупец, либо слабоумный.       Он полностью соткан из смерти — с головы до ног, — и этот труп никогда не любили.                     Каким-то образом Чуе удавалось сохранять хладнокровие. Каким-то образом ему удавалось не бросить пустую бутылку на пол и не натворить того, о чём он бы пожалел.       Накахара прекратил попытки поговорить. С самого начала было понятно, что ему не ответят, не улыбнуться так ненавистно, приторно и фальшиво, не назовут вешалкой для шляп или коротышкой.       С каждой минутой он становился всё бледнее и бледнее. Дрожащий и неуклюжий, вся его обычная грация исчезла, нет уже той манящей болезненной эстетики. Свет в глазах померк. Он изо всех сил пытается оставаться в вменяемом и спокойном состоянии, пытается понять, где оступился, но мысли чересчур спутаны и навязчивы.       Парень больше не прилагает усилий, дабы восстановить равновесие или хотя бы смягчить падение, и ему чертовски повезло, что ударился головой только о траву. Чуя падает на землю, но остается в сознании, и это, пожалуй, худшее.       Мысли не прекращая вальсируют в голове то ли от алкоголя, то ли от беспомощности.       Вино — это целые красные реки, что помогают смыть кое-какие обиды. Сейчас они всё усугубили. «Идиот».

***

— Что-то задумал, — говорил мафиози, спускаясь по лестнице, — Дазай? — Этот голос… — Как мило. Отличный вид, сравнимый с шедеврами стоимостью в десять миллиардов. Согласен? — сказал он, стоя перед заложником. — Грубиян, — молвил Осаму, ожидая худшего. — Мне нравится твоя реакция. Аж задушить захотелось, — Накахара переступил с ноги на ногу, приближаясь к собеседнику. — Ты совсем не изменился, Чуя, — в ответ послышались недовольные возгласы. — Что это значит? — Меня всегда удивляло, где ты берешь такие дурацкие шляпы. — Говори что хочешь. Уверен, ты всё ещё пытаешься совершить самоубийство, хоть и молод, не так ли? — Да. — Мог бы сделать вид, что отрицаешь это, — он процедил сквозь зубы и слегка нагнулся. — Но теперь ты лишь заключённый, может, поплачешь, Дазай? Нет, будет слишком легко, — он схватил его за волосы и вплотную приблизился к лицу. В его взгляде снова не было эмоций. — Ты можешь обмануть Акутагаву, но не меня. В конце концов, я твой бывший напарник, — оскал ухмылки не исчезал, всё-таки он был рад. — Что ты задумал? — Задумал? Тебе кажется. Пойман, жду казнь. — Знаменитого Дазая не поймали бы из-за случайности или неосторожности. Если бы ты был так глуп, я бы давно убил тебя, — после сих слов Чуя отбросил голову Дазая и отвернулся. Он злился. — Ты преувеличиваешь, — теперь довольная ухмылка не сходила с лица заложника. — Чуя, зачем ты пришёл сюда? — Чтобы наказать тебя. Раньше ты использовал меня в качестве игрушки. Но, — Накахара порвал цепь одним точным ударом и без запинки продолжил, — сейчас я расплачусь с тобой в десятикратном размере. Не знаю, что ты там удумал, но сразись со мной, Дазай. — Чуя, — прозвучало нежно и уверенно. Щелчок и кандалов уже нет. Поражает каждый раз. — Ты помешаешь моему плану? Ты, должно быть, шутишь?

***

— Ненавижу, — голос был наполнен такой печалью, что он почувствовал, как его сердце рвётся на миллион кусочков.       Он на пределе. Такое бывает от переизбытка эмоций, событий. Бывает от непонимания или, наоборот, понимания слишком многого.       Его пагубная привычка — убеждать себя в том, что происходящее вокруг лишь галлюцинация, вызванная алкоголем или разбитым сердцем.       Хочется верить, что это неправда, что это ещё один грандиозный план Агентства. Не терпится врезать этому придурку, когда он скажет: «А, да я пошутил, Чуя», а от осознания, что это не случится, его бросает в дрожь, желание бороться пропадает так же, как и когда-то у Осаму.

***

— Не понимаю я людей, — заявил шатен. — До чего же они глупы. Зачем просить о пощаде, когда на тебя напала мафия? — Может, потому что не все хотят сдохнуть, как ты? — Точно, Чуя! Как я раньше не додумался, — в его тоне не было ни капли сарказма. Он не понимал.

***

      Воспоминания о годах в мафии и совместных миссиях во время перемирия не грели душу, как это могло показаться. Они доставляли обиду и злость, а в какой-то степени и тоску по придурку, что оставил его с бомбой на прощание.       Не то чтобы он был настолько дорог, но череда бедствий убивает тебя изнутри, пока ты не поддашься ей. А люди, не умеющие владеть собой, долго не живут.       Чуя это осознавал. Более того, он понимал, что уже поздно жалеть.       Какого чёрта, Дазай?                     На небе нет звёзд, а тяжёлый воздух перед грозой не дает нормально дышать. Испорченный унаследованным безумием, взгляд брошен на могильную плиту, где выделялась гравировка «Дазай Осаму».