Небо под ногами

Йен закрывает входную дверь и устало приваливается к ней спиной. Рабочий день был таким насыщенным и выматывающим, что он мысленно посылает и ужин, и душ куда подальше, мечтая лишь о кровати. И Микки под боком, если его беспокойная задница, конечно, дома, а не в поисках очередных приключений разгуливает по Чикаго. В доме аномально тихо. Йен стягивает с плеч тёплую куртку, снимает ботинки, оставляя их лежать у входа, и пытается вспомнить, говорили ли его родственники о планах на сегодняшний вечер, но почти сразу бросает это дело. Нет никого – ну и хорошо. Его сейчас интересует лишь один конкретный муж, желательно – уже свернувшийся под одеялом и ждущий его, раскрыв объятия. На первом этаже он его не видит, поэтому надежда есть. Лестница едва слышно скрипит под ногами, пока Йен поднимается на второй этаж, и какая-то мысль пытается пробиться наружу, скользит неуловимой тенью в голове. Он останавливается, когда осознаёт: за все годы жизни здесь он ни разу не чувствовал себя настолько дома, как когда здесь поселился Микки. Значит ли это, что Микки – его дом? Микки обнаруживается в их комнате. Вернее, сначала Йен замечает стремянку, долю секунды размышляет, что она здесь делает, а после всё-таки поднимает взгляд выше. И дыхание мгновенно перехватывает от открывшегося вида. И на этот раз дело даже не в привлекательности его любимого супруга. Микки стоит на стремянке и вешает рождественскую гирлянду под потолком. Матерится, когда вторая сторона не желает крепиться, но увлечён настолько, что даже не замечает присутствия Йена в комнате. А Йен смотрит на гирлянды поменьше, украшающие стены, потом – снова на Микки, колдующего над непокорным блестящим краем. Подобное нечасто увидишь, и ему хочется стоять так долго-долго, забыв обо всём, но нужда прикоснуться всё же сильнее. Йен подходит ближе и прижимается к стоящему на стремянке Микки. Тот дёргается от неожиданности, но Йен обнимает его за живот, не давая упасть. - Твою мать, Йен! Зачем подкрадываешься? Йен мычит что-то в его спину, не уверенный, что способен выдавить из себя хоть слово. Благодаря стремянке Микки возвышается над ним, и это почему-то ощущается так правильно. - Язык откусили, пока делал кому-то искусственное дыхание? А я говорил не увлекаться. Дай хоть спуститься. Йен отходит на пару шагов, не больше, давая Микки возможность сойти вниз. Смотрит на гирлянды и чувствует всё расширяющийся ком в горле. Микки перехватывает его взгляд и краснеет. Йен уверен, что он приготовил какую-то дурацкую причину или оправдание, как будто вешать гирлянды – это преступление, хуже которого нет. Как будто Йен не обмолвился пару дней назад о том, что в детстве мечтал о висящей над кроватью гирлянде. Поэтому он не даёт Микки шанса преуменьшить значение его поступка и просит, поддавшись порыву: - Потанцуй со мной. Микки поднимает брови, но, очевидно, чувствует его настроение, потому что отвечает шутливо: - Галлагер, в этом году танцы уже были. Нам придётся развестись, если ты будешь таким требовательным. Йен вместо ответа обнимает его за спину, Микки снова матерится, но Йен чувствует, как тот мгновенно расслабляется под его руками. Это до сих пор поражает. Микки в обычной жизни всё ещё напряжён чаще, чем требуется, это привычка, въевшаяся под кожу, ставшая частью его сути. Но стоит Йену его коснуться, как Микки убирает колючую проволоку и позволяет себе отдохнуть от вечного ожидания подвоха. Йен из прошлого сказал бы, что Микки сдаётся, но этот Йен бесконечно благодарен за доверие и готов оправдывать его всю жизнь. Они топчутся на месте в тишине старого дома, в комнате, которой очень нужна уборка, да и, честно говоря, Йен сам в полнейшем беспорядке после смены, а его желудок проснулся и требует еды. Но не существует ничего важнее ладоней Микки на плечах, его тёплого дыхания на шее, сильного тела, прижимающегося к нему так подходяще. Йен бы достал телефон и включил ту песню Ширана, но есть вероятность, что Микки всё-таки сбежит. Не от страха, конечно, больше нет, а чисто из вредности. Йен порой вспоминает весь трудный путь, который они проходили то вместе, то по отдельности, то с разной скоростью и противоположными целями, и хочет изменить самые тяжёлые моменты, вернуться в прошлое и предотвратить их. Но он смотрел «Эффект бабочки» достаточное количество раз, чтобы понимать, какова вероятность исправить что-то – и остаться в итоге без Микки. Этого он допустить не может. Микки – его всё. Микки, который сам остался без детства, но решил сегодня подарить его кусочек Йену. Он не сразу осознаёт, что перестал двигаться и просто стоит на середине комнаты и прижимает к себе Микки так крепко, словно боится, что тот растворится в переплетении линий прошлого и настоящего. Микки не протестует, он, очевидно, читает его вновь переменившееся настроение, потому что целует в подбородок и шепчет: - Йен, я здесь. Он не спрашивает: «Что с тобой?» или «Чего ты?», потому что его тоже иногда накрывает. Он тоже порой смотрит так, будто не верит. Голос у Микки хриплый, продиктованный моментом, но абсолютно уверенный. Йен отстраняется, чтобы увидеть его голубые глаза. В них всё та же удивительная и сокрушающая л ю б о в ь, от которой у Йена каждый чёртов раз на секунду замирает сердце. Йен целует Микки, не уверенный сейчас в адекватности своего голоса. Это поцелуй-благодарность, и я-так-счастлив-с-тобой, и я-люблю-тебя-всё-сильнее. Микки перехватывает инициативу, заменяя отчаянную нужду доказать на нежную уверенность, на «я знаю» и «я тоже». Внизу хлопает дверь – кто-то из Галлагеров вернулся домой. А они с Микки так и стоят, целуясь, потерянные в ощущении абсолютного единения, пока гирлянда, которую Микки не успел закрепить до конца, не падает прямо Йену на голову, чувствительно оцарапав шею. Что ж, получите и распишитесь, как говорится.