Дракон под кожей, бабочка на ладони

Понадобилось всего несколько дней, чтобы жизнь Осаму Дазая рухнула. Предчувствие не подвело его — после исчезновения Анго всё пошло под откос. Он запомнил, с каким издевательским прищуром на него смотрел Мори, держа на ладони черный конверт. — Я же предупреждал, Дазай, — его голос прорезал воздух скальпелем. — Если ты не справишься, то я буду вынужден сам устранить препятствия. Осаму бессильно сжимал кулаки. Теперь он понял, почему босс поручил это задание именно Оде. Понял, что тот стал жертвой расчетливого и жестокого ума Мори, который предвидел — именно так всё и обернётся. Сакуноске станет тем, кто в силах остановить «Мимик». Пусть и ценой своей жизни — босс мафии должен расставлять приоритеты правильно. От этого осознания всё внутри Дазая сжалось, готовое разорваться вклочья. Нет, Одасаку не должен… Он дернулся, чтобы развернуться, и в него тут же были направлены несколько винтовок. Кабинет босса сразу показался тесным, и Дазаю стало не хватать воздуха. — Мне жаль, Дазай, — Мори снисходительно взглянул на подчиненного. — Ты совершил ошибку. Мне всего лишь пришлось исправить её. Ты и сам знаешь, что Ода Сакуноске не нуждается в тебе, — его глаза блеснули. — Но ты еще можешь помочь тому, кому ты действительно нужен. Дазай чувствовал, как глаза застилают отчаяние и ярость. Нет, ни слова об этом щенке Акутагаве. В конце концов, это из-за него вся их жизнь рушится — и Дазая, и Оды. Только если бы Рюноске не существовало, или если бы Дазай не подобрал его в ту ночь… Как бы многое изменилось? Он развернулся, не глядя на направленное на него оружие, и молча вышел из кабинета. Даже если бы Огай выстрелил — Осаму не пожалел бы, что сделал шаг. Мори пристально смотрел ему вслед, но так и не отдал приказа. Когда дверь закрылась, он сделал жест рукой, отпуская подчиненных. И когда он остался один, то негромко выдохнул: — Что ж, Элис, похоже, ты была права. И в задумчивости невесомо провёл скальпелем по запястью, очерчивая бесцветный иероглиф. — Дазай выбирает смерть. * Дазай пришел слишком поздно. Кровь на полу бального зала казалась бордовой в жёлтых закатных лучах. Он на ходу сбросил плащ и подбежал к лежавшему на полу Сакуноске, обхватил его руками и уложил его голову на свои колени. Ладони сразу окрасились кровью, когда он коснулся его спины — пуля прошла насквозь, на груди отвратительно быстро распускался ядовитый кровавый бутон. — Дазай, — Ода слабо улыбнулся. — Молчи! Сейчас прибудут медики и… — Дазай, — его голос стал твёрже, он протянул руку и запустил её в чужие волосы, поворачивая к себе его лицо, и Осаму замер. — Не надо. Моя история уже написана. — Одасаку, но… — Дазай крепче сжал руки, боясь отпустить его, и бессильно спросил, будто действительно был ребёнком: — Что мне делать? Ода постарался улыбнуться, хоть Осаму и видел, как тому больно — и эта боль отзывалась в нем с необъяснимой силой, будто у него самого в груди зияла окровавленная дыра. — Пообещай мне… Раз тебе всё равно, на чьей стороне сражаться… будь на стороне тех, кто спасает людей. Дазай крепче сжал руки, задрожав от бессилия, и густо выдохнул: — Одасаку… — Послушай, — Ода крепче обхватил его голову ладонью, приближая к себе. — Не будь жесток с этим мальчишкой. Он же не виноват. Осаму вздрогнул — не виноват? Этот чертов мальчишка разрушил всю его жизнь и косвенно — он разрушил и жизнь Оды. Кого ещё мог винить Дазай? Босс мафии знал о его привязанности к Сакуноске и трактовал её как препятствие, слишком многое ставя на потенциал бесполезного дикого Акутагавы. А Сакуноске, даже не зная мальчишку, еще находил в себе силы заботиться о нем в такой момент? Сердце Дазая сжалось. Он понял, что даже сейчас не мог ни в чем упрекнуть его. Безупречный. Одасаку был тем, кем Дазай не сумел бы стать никогда, ни в одной из жизней. — И пожалуйста, — Ода закашлял. — Не беги от себя, Дазай. Ты еще можешь выбрать свет. Дазай не смел ничего сказать, лишь с болью смотрел в угасающие глаза, что были обращены на него и горели таким ласковым светом. Но Дазай был уверен — он так глубоко погрузился во тьму, что уже не сможет выбраться. И тем более не сможет, если Оды не будет рядом. — Прими себя, Дазай. Ты… Ты останешься моим лучшим другом. Просто позволь себе… быть счастливым. Эти слова прожгли Осаму насквозь, и его губы задрожали. Быть счастливым? Нет — если кто и достоин счастья, так это человек, умирающий сейчас на его руках. Безоговорочно благородный. Защищающий сирот, а не ломающий их. Только он. Не Дазай. Он понял — только жизнь Одасаку имеет значение. Всё остальное Дазай готов был уничтожить. Мафию, Мори, Чую, ненавистного Акутагаву. Всех и каждого он готов был сжечь — лишь бы единственный человек, что по-настоящему был ему дорог, был жив и счастлив. Что это, если не пробуждение от скучного сна о жизни? Дазай сжал губы, не смея произнести: «Почему именно так?», вслух неровно выдохнув: — Я понял, Одасаку. Но я не могу. Рука Оды дрогнула, и он разжал пальцы, что последним движением сорвали повязку, и бинты разлетелись, будто белые ленты, открывая здоровый глаз. И Дазаю показалось, что в последнюю секунду Ода мягко усмехнулся этому, будто очередной глупой прихоти ребенка, каким и видел всегда Осаму. И после — его глаза закрылись. Дазай понял, что хрупкая бабочка, что он тщетно пытался удержать на ладони, упорхнула от него навсегда. Он поднес к лицу ладонь, залитую чужой кровью, и до боли сжал её в кулак. И сам не понял, как закричал: — Почему, Одасаку? Почему именно так? И из глаз покатились слёзы. * Чуя сидел на крыше штаба и смотрел, как закатное солнце окрашивает в красный крыши Йокогамы. На его губах блуждала странная улыбка. Бутылка вина, что стояла рядом, была полупуста. Он запрокинул голову, и порыв ветра снес с неё шляпу. Он обернулся и сощурился. Его шляпа подрагивала на ветру, крепко пойманная черной лентой. — Ты как раз вовремя, — Накахара улыбнулся. — Я оставил тебе вина. Черная лента взметнулась и водрузила шляпу обратно ему на голову. — Прекрасный вид, — Чуя поправил шляпу и откинулся на локтях. — Люблю этот город. Акутагава молча сел рядом, но окинул взглядом не город, а Накахару. Тот блаженно улыбался, прикрыв глаза. Кажется, он был искренне счастлив, что уже две недели от Дазая не было никаких вестей. Мори официально признал его уход, оставив, правда, свободным его место в исполнительном комитете. Но Чуя не волновался — он старался насладиться моментом, когда этого придурка не было рядом и он больше не мог причинять столько боли Акутагаве. Он с прищуром глянул в сторону Рюноске и заметил на себе его взгляд. Чуя протянул руку, и Акутагава послушно наклонился ближе. Пальцы Чуи зарылись в черные волосы, и он улыбнулся, глядя, как Акутагава покорно прикрыл глаза. Было странно учить его ласке. И странно, что Рюноске больше не сопротивлялся. — Я рад, что стал твоим наставником, — выдохнул Чуя, и его пальцы замерли, когда Акутагава поднял на него взгляд, и закатные лучи заблестели в его глазах. Чуя осторожно выпутал пальцы из волос и бегло провел ими по его щеке. Губы Акутагавы дрогнули, и Чуя окончательно опьянел. Метка дракона, что красовалась на коже, всё так же не трогала Акутагаву. Он по-прежнему был уверен, что человек, что ему обещан, мёртв, и, похоже, давно смирился с этим. Ни Чуя, ни Мори не посчитали нужным его переубеждать. Дазай исчез из мафии, не попрощавшись, и Акутагава не справился бы с этим без Накахары. Он винил себя, что подвел наставника, пока Чуя не дал ему возможность поверить, что теперь у него куда лучший наставник, который действительно обучает его и никогда не бросит. Акутагава запечатал всю боль внутри себя, оставив в сердце пустое место, что всегда будет принадлежать Дазаю. Но Чуя смотрел на него — пристально и опьяненно, его рыжие волосы выбивались из-под шляпы и пылали в закатных лучах. И Акутагава на мгновение забывал о зияющей и невосполнимой пустоте в своем сердце. И подавался вперед — в живые и теплые объятия Накахары. * А где-то на другом конце Йокогамы Дазай с болью смотрел, как кровавое солнце печальными лучами ложилось на надгробия. Садился рядом с одним из них, под раскидистой кроной дерева, и запрокидывал голову, глядя в бездонное безответное небо. Ему чудилось, что там, высоко, он видит бабочку, легко порхающую в закатных лучах. И он поклялся — он сделает всё. Даже если придется переписать историю. Даже если Одасаку возненавидит его — какое это имеет значение, если он будет жив? Пусть не в этот раз и не в этом мире, где беспомощный бог проиграл в кости. Дазай закрывал глаза и до боли сжимал запястье, плотнее затягивая бинты, и гладил пальцами потёртую обложку безымянной книги, лежащей на его коленях. Он справится. Он напишет историю правильно.