Не пошлое

      Наполеон хотел поскорее уйти. Собрать чемодан и отправиться в аэропорт. Он чувствовал первые признаки подступающей течки, подташнивало, но дело было не в недомогании — хотелось убраться подальше от Курякина, его наблюдающих глаз.              Но Соло сдерживал спешку. Нарочито аккуратно сложил рубашки, засунул в боковое отделение бритвенные принадлежности и парфюмерию, проверил деньги и документы.              Илья стоял у окна. Длинный и расслабленный. Залитый лучами солнца.              — Может быть, передумаешь, ковбой? — наконец подал он голос. — Холодно сейчас в вашем Нью-Йорке. Останемся в Рио на пару дней? А то и на всю неделю.              Отлично — грязные намёки.              Наполеон защёлкнул замки чемодана, выпрямился. Через ткань ощупал карманы пиджака.              — Я люблю холод, — обронил он, делая вид, что глазами сосредоточен на поисках забытых вещей. На полочках и столиках в противоположной от окна стороне комнаты.              — Врёшь, — сказал Курякин, — ты любишь тепло.              — Если так хорошо изучил меня за полгода, — произнёс Наполеон, поворачиваясь к нему, — то должен знать, что я просто хочу домой. Посмотри, не прискакала ли там моя лошадь?              — Соло! — зарычал Илья и, сжав кулаки, в один прыжок оказался рядом. Его агрессия была показушной и мгновенно пала под натиском похоти. Дотронуться, однако, он не решился, навис, подавляя ростом. — Соло, останься! Или поедем, куда угодно, вместе. Проведём незабываемое время!              Терпение Наполеона закончилось.              — Ты действительно думаешь, что я прыгаю из койки в койку?              — Извини! Нет! Я люблю тебя!              — Перестань, Илья. Выкинь из головы эту блажь. Найди омегу по своему уровню, а мне пора возвращаться домой.              Соло подошёл к окну, выглянул. Такси запаздывало. Он повернулся обратно, подхватил чемодан с дивана и нацелился мимо Курякина к выходу. Ожидаемо был пойман. Своими большими ладонями русский схватил его за подбородок и попытался поцеловать. Наполеон вырвался.              — Дай мне пройти, — потребовал он, одёрнул пиджак.              — А если не дам? — Курякин заслонил собой дверь. — Останься, прошу!              — Илья, я уйду, даже если для этого мне придётся переломать тебе рёбра. И я их переломаю. Потому что дома… потому что дома меня ждёт сын.              Последнее Наполеон сказал зло и больно. Курякин заморгал. Ухмылка сползла с его лица. Он расцепил сложенные на груди руки, беспомощно опустил их вдоль тела.              — Врёшь…              — Что, этого нет в советском досье на меня? — мстительно добил Наполеон. Добавил, сполна насладившись красными пятнами на щеках напарника: — Его зовут Кевин. Он альфа. Ему почти семнадцать.              Курякин захлопал ресницами, растерянно, совсем по-детски приоткрыл рот. Глаза налились обидой и будто бы остекленели. Он выглядел отличником, которому шепнули, что все его оценки на самом деле проплачены богатым отцом и есть дети гораздо умнее его. Вся его горделивость сдулась. Соло даже перехотелось злорадствовать. Стало жаль Илью, зазнавшегося, как все успешные альфы, но неплохого, в общем-то, парня.              Только это ничего не меняло.              — Я тебе не нужен, Илья. Надеюсь, теперь ты понимаешь это. — Наполеон сочувственно посмотрел на задеревеневшего Курякина и, не дождавшись отклика, включил своего обычного эгоиста: — Ладно, бывай. Отдохну от тебя.              Под окном как раз раздался громкий сигнал клаксона. Вероятно, такси.       

*

      Наполеон лежал на диване в гостиной, читал вечернюю газету. Второй день течки практически обездвижил его: в ногах ощущалась слабость, неприятно тянуло низ живота. Усилившийся сладко-терпкий аромат, казалось, витал повсюду.              К счастью, для детей родительский запах нейтрален.              Кевин сидел за письменным столом и… вместо того, чтобы выполнять домашнее задание по английскому, считал на улице ворон!              — Кевин, — нараспев позвал Наполеон, — я всё вижу.              — Пап, — продолжая смотреть в окно, теперь вытянув туда шею, отозвался сын, — там какой-то тип возле нашего дома трётся.              — Кевин, что за лексикон? — упрекнул Наполеон, но быстро отложил газету и встал, приблизился к окну и осторожно отодвинул край густой тюлевой шторы.       Прошёлся взглядом по верхушкам кустов, подъездной дорожке и коттеджам по другую сторону дороги. Солнце ещё висело над крышами, погода была для конца ноября хорошей, соседи сидели на лавках, скребли граблями газоны, мимо шли незнакомые люди. Лишь один человек оставался сравнительно неподвижен — долговязый альфа в сером, ниже колен плаще и нахлобученной на глаза шляпе. Он загородился кузовом припаркованного на обочине грузовика и чересчур старательно складывал большой чёрный зонт.              Кевин пристроился рядом, у плеча.              — Он с утра здесь ошивается. Я когда в школу шёл, этот чувак навстречу попался, а когда возвращался, он возле Джонсонов за деревом прятался, будто кошку сверху приманивал. Но кошки там точно не было — он за нашим домом наблюдал, а потом меня увидел и свалил. И вот опять, с зонтом.              У Наполеона гора с плеч свалилась ещё до начала этой речи. Он даже передумал отчитывать сына за ужасный словарный набор. Аккуратно вернул штору в прежнее положение. Отодвинулся. Соглядатай как раз опустился на колено и принялся завязывать хорошо завязанные шнурки.              — Пап, — Кевин встревоженно дёрнул его за рукав халата, — это из-за твоей работы? Тебе что-то угрожает?              — Нет, — Соло погладил его по волосам, — эта угроза мне неопасна.              — Точно? Тогда почему он здесь? — Кевин вдруг запнулся, скользнул взглядом вниз по халату, смутился, понурил голову. Вот так дети и осознают, что папы ещё молоды и способны к продолжению рода. — Это твой поклонник?              — Какое слово подобрал! А я думал, опять что-нибудь непотребное выдашь! Не волнуйся, кроме тебя, меня альфы не интересуют. А теперь обратно за уроки.              Соло постучал пальцем по тетради, примирительно улыбнулся поджавшему губы лентяю и уселся обратно на диван, на ощупь нашёл попавшую под спину газету. Смазка лилась, неудобный тампон распирал задницу, мешая свободно двигаться. Благо принятая три часа назад таблетка будет снимать влечение ещё как минимум до полуночи, потом примет противозачаточную.              — Пап, он не уходит, — сообщил Кевин. Опять, оказывается, смотрел в окно! — Теперь он сел на лавку возле Блэйков, ест мороженое. На улице три градуса!              Собиравшийся лечь, Соло встал.              — Ладно, я схожу поговорить с ним. Это мой напарник.              Кевин резко обернулся.              — Тебя отзывают? Как же обещанные десять дней?              — Я проведу их с тобой, — успокоил Соло и пошёл на второй этаж переодеваться.       Он поменял разбухший тампон на новый, надел шерстяные брюки, рубашку и свитер, набрызгался одеколоном, маскируя за ним свой омежий запах. В прихожей накинул пальто и обул тёплые ботинки. Крикнув Кевину, что скоро вернётся, перешагнул порог. На веранде осмотрелся: солнце опустилось ниже, на небе появилась первая яркая звезда, соседи разбрелись по домам, а Курякин до сих пор занимал лавку дома напротив. Только теперь без мороженого, а с карманным книжным томиком.              Наполеон поёжился от холода, поднял воротник и направился к русскому.              Илья заметил его появление в первую же секунду. Медленно отложил чтиво, выпрямил спину и смотрел, как он выходит за калитку, преодолевает дорогу и побуревший газон.       Соло опустился на лавку рядом с ним, сунул озябшие руки в карманы, глядя на проезжающие машины.              — Зонт, Илья? — без приветствий спросил он. — В сухую погоду? А мороженое в ноябре? Тебя даже Кевин вычислил.              — Может, я хотел, чтобы меня вычислили, — с надменным видом парировал Курякин. — И ты долго это делал.              — Я весь день провёл в постели. Встал, когда Кевин пришёл из школы. Готовил еду, а окна на кухне у нас выходят в сад… Потом мы пообедали, и я снова лёг. Но даже увидь я тебя, не пригласил бы. А сейчас, Илья… Убедился, что я сказал правду, — до свиданья.              Илья предсказуемо помешал ему встать. Одним коротким нажатием на колено.              Наполеон повернулся к нему, нелепому в смятой шляпе, с покрасневшим кончиком носа, однако без стеснения втягивающему запах в попытке унюхать течку.              — Этот парень — твой сын? — потребовал Курякин. — Он совершенно на тебя не похож. Долговязый, волосы прямые и светлее, подбородок другой. Глаза совсем не твои. Грации нет.              — Понимаю твоё недоверие, большевик. Трудно представить, что у Наполеона Соло, вора, ловеласа и нарцисса, есть ребёнок, да ещё подросток, но он есть. И сейчас волнуется. Я ухожу.              Теперь Илья сжал его запястье.              — Где его отец?              — Где или кто? — огрызнулся Наполеон. — Не твоё дело, Илья. Увидимся через неделю.              На этот раз Соло встал и направился к дороге. Курякин перехватил его, положил руки на плечи, заглянул в глаза.              — Наполеон, прости меня. Я три ночи не спал, твои слова лишили меня покоя. Думал, ты так пытаешься меня отшить… Я прилетел, нелегально, по поддельным документам. Если у тебя есть ребёнок, я всё равно хочу быть с тобой. Стань моим, расскажи мне всё.              Илья склонился, повёл носом у шеи. И сразу поднял голову, раздосадованный плотным запахом парфюма. От него самого на таком близком расстоянии хорошо слышался тонкий аромат возбуждения. Без таблеток от альфьих феромонов уже бы вело, сейчас же голова была трезвой.              Наполеон отодвинулся.              — Ты ведь не отстанешь, пока не расскажу?              — Я и потом не отстану.              Наполеон поджал губы, размышляя. Вздохнул, приняв решение.              — Ладно, не здесь. — Он оглянулся на соседский дом, перед которым стояли, на окна своего дома, в которых горел свет. Кевин наверняка наблюдал, видел вольное обращение с ним не-поклонника. — В дом не позову. Здесь через квартал есть кафе, погреемся. И прекрати наконец меня обнюхивать.              Курякин притворился, что ничего подобного и не делал, радостно оскалился своей маленькой победе и отступил, давая право вести за собой. Соло помахал рукой своим окнам, подавая условный знак «всё в порядке», и повернул направо.              До кафе шли молча. Курякин вертел головой, рассматривая непритязательную архитектуру окраин Бруклина. Безразмерный плащ делал из него пугало, шляпа довершала глупый образ. А ведь этот человек разбирался в Пату и Рабане… Наполеон избегал комментариев вслух, соперничество надоело уже в третью совместную миссию. Он молча свернул к зданию со стеклянным фасадом и яркими навесами на окнах и кивком велел следовать за ним. Курякин послушал.              Кафе было средних размеров и посредственной комфортности. Уют создавался полутьмой и бегущими по потолку и стенам огнями гирлянд. Из древнего музыкального автомата звучал хриплый блюз. Посетители имелись, в основном альфы, зашедшие пропустить пинту пива после трудового дня и помедитировать на всполохи фар в темноте за окном.              — Садись, я сейчас, — сказал Наполеон и отошёл к стойке администратора, улыбнулся стоявшему за ней омеге: — Я воспользуюсь телефоном?       Получив разрешение, он набрал домашний номер. Кевин снял трубку сразу.       — Кевин, это папа. Я ненадолго отошёл в кафе, выпить кофе с коллегой. Заканчивай домашнее задание.              — Он просто друг?              — Будь иначе, я бы не рассказал? Не скучай, милый. Пока.              Благодарно кивнув администратору, Соло взглядом поискал Курякина. Тот занял один из двух десятков столиков в самом хорошо освещенном и неудобном месте и уже разговаривал с официантом. Его плащ и шляпа теперь висели на вешалке-стойке, отгораживая и без того игнорируемое другими посетителями пространство от чужих глаз. Под бесформенной одеждой на русском оказался вполне приличный светло-серый пуловер, надетый поверх голубой водолазки.              Ладно, он небезнадёжен. И толковый агент. Только альфа настырный.              Наполеон тоже снял пальто, сел напротив Ильи.              — Я заказал кофе и бутерброды, — сказал Курякин по-русски, намекая на ещё одну меру предосторожности от подслушивания. Соло и здесь одобрил его выбор.              — Спасибо, — сказал он, понимая, что не дотягивает до безупречного произношения, но сейчас акцент заботил его в последнюю очередь.              — Мало для полноценного свидания, но тут скудное меню.              Наполеону надоело.              — Послушай, Илья, я не в первый раз говорю, что из нас не получится пары. Мы разные. Совершенно!              — И в чём же разница? Ты лучший — и я лучший, ты хорош собой — и я. Твой ребёнок…              — Разница в том, Илья, что он у меня есть, — перебил Наполеон. — Разница в возрасте, в опыте. Я старше тебя. Старше на целую жизнь. Ты молод, избалован…              — Избалован? Я? Странно это слышать от тебя, ковбой.              Официант принёс заказ, и Наполеону пришлось подождать, пока он поставит на стол чашки, тарелки и удалится на достаточное расстояние. Вряд ли он понимал иностранный язык, но предосторожности были уже в крови.              — Илья, я мало знаком с вашей действительностью, но в ближний круг Сталина входят далеко не сирые и убогие и не бедствуют там. Уверен, пока твой отец был у руля, ты купался во внимании и подарках. Его ссылка в Сибирь ударила по твоей психике, но не по благосостоянию вашей семьи. Твой папа позаботился, чтобы вы продолжали вести прежний образ жизни, с прежним достатком. Разве друзья твоего отца, они же поклонники твоего папы, приезжали в гости с пустыми руками? А школа КГБ? По чьей протекции тебя взяли туда? Кто просил преподавателей присмотреться к нестабильному курсанту, кто выбил тебе лучшие стажировки? Почему твоё начальство прощает тебе ошибки?              Курякин молчал и совсем как тогда, в Западном Берлине, постукивал указательным пальцем, только в этот раз по горячему боку чашки. Слова снова попали в точку и резали его по живому.              — Илья, прости меня за напоминание. Я не стараюсь тебя уязвить, я лишь пытаюсь показать пропасть между нами.              — Пропасть, Наполеон? Ты попал в ЦРУ другими путями, но тоже себе ни в чём не отказываешь. Носишь дорогие костюмы, имеешь роскошный дом, пьёшь выдержанный виски. Всё это нажито на зарплату агента? А твои нелады с руководством только из твоего нежелания подчиняться. Так разница только в двух годах возраста и сыне?              — Я был на войне, Илья. — Соло куснул губы, провёл ладонью по глазам. Оглянулся на занятые столики. Поёрзал. Изливать душу не хотелось, но если уж первая фраза вывалилась… Может, и надо облегчить сердце, а заодно отвадить воздыхателя. — Я был на войне. Записался в армию добровольцем, мечтая о приключениях, дальних странах, славе, да… Там была война. Настоящая. Пули, взрывы, авианалёты, артобстрелы. И муштра. Сержанты нас, малолеток-омег, не жалели, гоняли, как рабов, наказывали, говоря, что для нашего же блага. И я подчинялся. Чтобы выжить. Чтобы доказать, что не сопляк, который делает в штаны при виде танка. А очень, знаешь ли, хотелось наделать.              Наполеон усмехнулся, разбавляя шуткой горечь воспоминаний. Курякин не улыбнулся. Слушал, насупившись, и не моргал. Кажется, его начало пронимать.              — Война, Илья, это ужасно. Совсем не романтично. Пропитанные водой окопы, марш-броски под проливным дождём, грязь, антисанитария. И смерти. Изуродованные, расчленённые тела, кровь, крики, стоны. Везде и всюду. Ты не убьёшь, значит, убьют тебя. А по ночам снятся парни, с которыми сдружился, изрешечённые пулями. Я много могил выкопал для своих друзей… Ваших тоже много полегло, я знаю, и стране досталось, но ты, Илья, находился в безопасности в эвакуации, и слава богу. Хоть ты и альфа, в этот ад лучше не попадать. Кевину сейчас шестнадцать, как мне тогда, и я не хочу, чтобы он шёл в атаку.              Соло замолчал. Говорить было больно.              — Он родился в сорок седьмом?              — В январе.              — Так кто его отец? Ты знаешь?              — Слушай, большевик! — разозлился Соло.              — Извини. Просто времена были смутные: омег мало, альфы грубы. И у тебя нет метки.              — Была, — успокоился Наполеон. — Стёрлась. Отец Кевина погиб. Мы служили в одном взводе. Он призывался из Иллинойса. На три года старше меня. Мы любили друг друга. Да, под пулями тоже можно влюбиться… Особенно когда не знаешь, останешься ли в живых к вечеру. Или к утру… Война кончилась в мае сорок пятого, Германия капитулировала, все радовались. Мы тоже радовались, собирались пожениться, выбирали, где будем жить — вернёмся в Америку или осядем в Европе. Он меня пометил. Мы были молоды и полны энергии. Победители! Освободители! Перед нами лежал весь мир, и мы собирались покорить его вместе… А потом мой альфа погиб.              — Соболезную, — сказал Илья, который часть про победу слушал со скептицизмом, но тут не лукавил. — Если больно, не рассказывай.              Наполеон отвёл глаза к чёрным окнам.              — Война закончилась только официально, повсюду прятались фашистские недобитки. Целые улицы были заминированы, на каждом шагу таились неразорвавшиеся снаряды. Перед нами стояла задача зачищать территории. Происходили стычки, иногда крупные, но чаще мелкие, отряд на отряд. Они становились реже и реже, но были. Однажды наша группа обследовала совсем уж маленькое селение в районе Мюнхена, на которое поступила наводка. Я сам уже был сержантом, плохо себя чувствовал в тот день, от запаха бензина тошнило. Я вылез из фургона на околице, решив подышать воздухом и заодно проверить ближайшие дома, остальных отправил в условленную точку обследовать заданный квадрат. Но они не доехали. Через двести ярдов машина взорвалась. Мины. Погибли трое, среди них мой альфа. Он умер мгновенно: вылетел из кузова, сломал шею. Осколками посекло тело, внутренности вывалились на землю. Я подбежал, и меня вырвало прямо на его окровавленные, ещё горячие кишки… Так я узнал, что беременный… Не самое лучшее последнее воспоминание об отце своего ребёнка, правда?              Наполеон кинул взгляд на Курякина и одним глотком выпил едва тёплый кофе. Пересохшее от монолога горло облекла горькая плёнка. На душе было в разы хуже.              — Поэтому я не люблю фашистов, немцев и вообще Германию, — добавил он ироничнее.              — Однако ты остался там, — промолвил Илья. — И воровал.              — Осуждаешь? Все воровали, Илья! Я лишь делал это лучше других. Верхушка каждой страны под шумок пыталась нажиться на разграблении ценностей, сбывая их на чёрном рынке. Они не терпели конкурентов. За мной охотились только потому, что я крал то, что хотели украсть они.              — Тебя взяли в пятьдесят втором?              — Да, — поморщился Соло. — Не взяли бы, если… Меня сдал один заносчивый альфа, папенькин сынок, которому я отказал в интиме. Я бы и тогда ушёл от легавых, но сначала они забрали Кевина… Мне пришлось сдаться. Но его не вернули. Меня переправили в США, закрыли в одиночной камере на месяц или больше, ничего не говоря о нём. Потом были суд, приговор и встреча с агентом ЦРУ. Я бы и так согласился на их предложение — мне не хотелось провести пятнадцать лет за решёткой, уже в общей камере, а тут мне дали двойной стимул.              — Тебе вернули сына, — констатировал Курякин.              — Мне позволяют с ним общаться, — поправил Соло. — Пока я успешен, пока неукоснительно выполняю приказы, пляшу под их дудку, мне позволено забирать Кевина домой, звонить ему во время миссий. Вот что заставило меня стать лучшим, Илья, не только уязвлённое самолюбие. Меня держат на коротком поводке с помощью Кевина.              — Он знает, где и почему ты пропадаешь?              — Он знает, что я работаю на правительство и очень важен, поэтому меня никогда не бывает дома. Думает, что я в ФБР. Мне даже выдали значок, чтобы он продолжал так думать.              Соло попытался улыбнуться, но губы непослушно кривились.              — Где Кевин находится, пока ты рискуешь собой? — спросил Илья. — В интернате? Или с родственниками?              — В приёмной семье. Нет, его не отдали на усыновление, но посчитали, что чужая семья, чужие альфа и омега, к которым Кевин может привыкнуть, как к родным родителям, послужит дополнительным залогом моей покорности. И она служит, что бы ты себе о моей строптивости ни воображал. Каждое задание я выполнял чётко и слаженно, чтобы быстрее вернуться в Нью-Йорк и провести несколько дней с Кевином, быть ему папой. Он и так вырос практически без меня… Мой альфа погиб, моя метка стёрлась, и Кевин — единственное, что у меня осталось.              — Тебе досталось, ковбой, но это же не повод, чтобы не начать новую жизнь, с новыми отношениями? — Русский потянулся к его руке через стол. Наполеон позволил ему накрыть свою кисть широкой тёплой ладонью и покачал головой.              — Нет, Илья, это повод. У тебя нет детей, тебе не понять, да и ты всего лишь альфа. Мне хватило, что ты появился на моём пути в Берлине, поставив под угрозу моё возвращение домой, успех моего задания. И результат в Риме зависел уже не только от меня: мне пришлось полагаться на тебя, а я не был уверен, что ты справишься или не пустишь пулю мне в затылок… Теперь твои такие непрофессиональные чувства…              — Я никогда не подведу тебя, Наполеон.              — А я пожертвую тобой, если от этого будет зависеть моя жизнь. — Наполеон убрал руку и положил на край стола. — Нет, Илья, нет. Мне спокойнее одному. К тому же Кевин не примет тебя и никакого другого альфу рядом со мной. Он ревнует. С детства переживает, что я провожу мало времени с ним, и боится, что вообще забуду, поменяю на любовника. А сейчас он подросток, это сложный возраст, конфликтный. Всё труднее становится справляться с ним, находить общий язык. Мой роман сделает хуже.              — Ты не можешь быть всё время один, — упёрся Курякин, будто был истиной в последней инстанции. — Тебе нужна личная жизнь, твоему организму. Настоящая, а не та показушная, что я видел на миссиях. Я люблю тебя и смогу дать…              — Илья! — закатил глаза Соло. — Ты вообще умеешь слышать и уважать чужое мнение? Мы не можем быть вместе. А для организма… — он встал, снял с крючка пальто, — меня регулярно трахает Сандерс. Почти каждую течку, если есть возможность, пользуется мной. Или ты думал, молодой, привлекательный и повязанный по рукам и ногам омега отделается только работой?              Взгляд русского вспыхнул ещё на имени американского начальства, пальцы сжали чашку до белых костяшек, вот-вот бы брызнули осколки керамики. Но вместо слов Курякин крепче сжал губы.              — У нас разная жизнь, — надев пальто, закончил Наполеон, пошарил по карманам и кинул на стол десятку. — И, признаюсь, ты мне больше нравился в Берлине и Риме, когда соперничал и ненавидел. Пусть бы так и продолжалось. И не переживай, что не узнал о моём ребёнке раньше: сведения исключены даже из досье ЦРУ. Улетай, Илья. Встретимся на явке.              Наполеон ушёл не оглядываясь. По дороге заскочил в магазин, купил продуктов. Тампон набух и мешал, напоминая о ещё двух-трёх днях недомогания и вынужденной роли безропотной шлюхи для Сандерса. Действие подавляющей таблетки сходило на нет, попадающиеся по пути альфы заглядывались, да и они начинали казаться сексуальными.              В доме свет горел уже на втором этаже, в спальне Кевина. Наполеон разделся, отнёс пакет с едой на кухню.              — Папа! — сбежал с лестницы Кевин. — Ты задержался!              — Да, разговор долгим вышел, — улыбнулся Наполеон. — Давай ужинать. Я на десерт мороженого принёс: напарник раздразнил.              Сын расслабился, не спрашивая подробностей. Они сели за стол, поели, рассказывая смешные истории. После Кевин поднялся в свою комнату смотреть телевизор, Наполеон помыл посуду, дочитал газету, а когда Кевин уснул, стал собираться к Сандерсу. К счастью, похоть затмевала отвращение.       

*

      Наполеон проснулся по ощущениям около получаса назад, лежал, покидать кровать не хотелось. На улице светило холодное ноябрьское солнце, низ живота тянуло лёгкой тупой болью, тампон, который он поменял, когда проводил Кевина в школу, справлялся со всем количеством выделяемой смазки — бельё было сухим. Подавитель, находившийся в ящике прикроватной тумбочки, он тоже только что закинул в рот и сглотнул на сухую. Лежать ещё и лежать, отходя от бессонной ночки.              Однако разрывающийся на первом этаже телефон звал встать. Это не мог быть Сандерс, потому что они расстались всего шесть часов назад. Уэверли предпочитал курьеров. Значит, кто-то гражданский — из школы или вообще коммунальной конторы.              Звон замолкал и снова принимался разрывать барабанные перепонки.              Мысленно чертыхаясь, Наполеон встал, запахнулся в халат и спустился вниз, снял трубку.              — Алло.              — Соло, — раздался в динамике рык Курякина. — Соло!              Наполеон шумно выпустил из ноздрей воздух и, самому показалось, пар из ушей.              — Большевик, я же просил!..              — Соло, у меня гон, — наверно, даже не слыша, взмолился Курякин. Было похоже на то, что слова давались ему с трудом, сквозь стиснутые зубы, а он сейчас рвёт на шее водолазку, чтобы дать себе больше воздуха. Дыхание тяжело било в микрофон. — У меня начинается гон… Соло, я еле держусь… Наполеон!              Наполеон опешил, но лениво зевнул и посоветовал:              — Прими подавители.              — У меня их нет!              — Аптеки на каждом углу.              — Поздно, уже опасно выходить — могу кого-нибудь покалечить. Соло!.. Я слишком долго находился с тобой!              Илья говорил отрывисто, с рычащими интонациями. Пока контролировал себя и, что неожиданно, почти открыто паниковал.              — Почему ты сразу не принял таблетки? — потирая лицо ладонью, спросил Наполеон. — И почему не улетел?              — Билетов нет! — рассвирепел Курякин, но сразу утих, продолжил прежней скороговоркой: — Думал, справлюсь без таблеток. Три года назад у меня был гон, и я подавил его. А шесть лет назад… Шесть лет назад я десятерых отправил в больницу, чтобы добраться до нужного омеги. Наполеон, пожалуйста, сделай что-нибудь! Я заперся в номере, ключ выкинул в окно. Но, когда гон войдёт в полную силу, дверь меня не удержит… вышибу её нахер! Наполеон!..              — Ладно, — согласился Наполеон, — я принесу таблетки. На большее не рассчитывай.              — Отель «Оверлук» на…              Соло знал адрес. Он повесил трубку и, озадаченно постояв немного, пошёл мыться и собираться. Он редко видел альф в гоне, обычно они неудовлетворённое желание унимали так же, как и омеги — медикаментозно, однако в тех случаях, что довелось наблюдать, он предпочитал держаться подальше. Альфы превращались в насильников. Чтобы скрутить их, требовалась целая бригада санитаров, усиленная полицейскими. Курякин же одной левой разметает отряд спецназа.              Спеша, но не торопясь, Соло выгнал из гаража машину. По дороге заехал в аптеку и попросил самые сильнодействующие подавители гона. Косясь на него, аптекарь-альфа сказал, что принимать надо при первых признаках перевозбуждения, а таких, чтобы в его разгар, не существует.              — Я рискну, — ответил Наполеон и купил блистер.              К отелю он подъехал через полтора часа после звонка. Сразив своим обаянием альфу на ресепшене, узнал номер комнаты постояльца с русским акцентом, а в придачу и имя, под которым не очень секретный агент прибыл в закрытую для него страну — Сергей Светлов.              Поднявшись на седьмой, предпоследний, этаж, Соло проверил, хорошо ли вынимается из внутреннего кармана пистолет и на месте ли таблетки. По мере приближения к номеру всё отчётливее слышал запах Курякина, источаемый им сейчас в ударных дозах. А вот звуков ломаемой мебели или бьющейся посуды за стеной не слышалось. Сбежал, сиганув в окно? Он на такое способен, Наполеон уже убедился.              Наполеон достал отмычку и ещё раз подумал над тем, что его может ждать за дверью и стоит ли платить такую цену за навязанную дружбу.              Люди в коридоре отсутствовали, вероятно, интуитивно чувствовали угрозу, исходящую от альфы в гоне, ушли или заперлись в номерах.              В дверь с той стороны бахнуло, с такой силой, что она прогнулась вперёд и заходила ходуном. Сразу на хлипкую преграду пришёлся второй удар, сопровождаемый рычанием и русским матом, затем всё стихло.              Наполеон подождал — звук не повторился — и быстро разделался с замком. Приоткрыв дверь, просунул в щель голову. Илья стоял у противоположной стены, заслоняя собой часть окна. На нём были тонкие, изодранные по шву на правой ноге спортивные штаны и больше ничего. Из-за приспущенного пояса торчала насыщенно-розовая, почти лиловая головка члена, на тёмной ткани белели мутные кляксы.              Он стоял в набыченной позе, с задранными вверх плечами, пальцами, сжатыми в кулаки. И бешеным взглядом, устремлённым прямо в глаза. Конечно, Курякин издалека учуял «своего» омегу, поэтому пытался выбить дверь.              — Я принёс таблетки, — сказал Наполеон, не спеша высовываться из защиты, хотя их с Ильёй разделяли ещё широкая кровать со скомканным бельём и перевёрнутый чайный столик. В целом масштабы погрома превосходили все, когда-либо психованным кагэбэшником учинённые.              — Соло, зайди, — членораздельно выговорил Курякин. Жилки на шее напряглись.              — Нет, — спокойным ровным тоном ответил Наполеон. — Я кину таблетки на кровать и уйду. Ты возьмёшь, выпьешь и пойдёшь в холодный душ.              — Почему ты не хочешь? — Говорить ему вновь стало труднее, после каждого слова образовывалась пауза. Все ресурсы организма, без сомненья, уходили на чудовищный самоконтроль. Наполеон отдал должное его нечеловеческой силе воли.              — Я объяснял, — сказал он. — Так, Илья, я кидаю. — Блистер взмыл вверх и по дуге приземлился на ворох одеяла. — Прими сразу две. А лучше три. Удачи, Илья. Я снова тебя закрою.              Наполеон потянул дверь на себя, готовя отмычку…              — Соло…              Теперь Курякин хрипел, и в голосе прорезались обречённо-испуганные нотки. Соло остановился, так и не всунув шпильку в скважину. Поджал губы. И медленно поднял глаза. Напарник увидел его внимание.              — Соло… я не смогу, — сказал он голосом, каким прощаются перед смертью, и поднял на уровень груди руку с растопыренной пятернёй. Пальцы дрожали, вся кисть ходила крупной дрожью, да и рука до локтя. Илья опустил глаза на свою конечность, глядя как на предательницу, только что всадившую в спину нож. Такими руками по тамтаму стучать, а не мелкие таблетки из блистера вынимать, рассыплет все.              Надо было сначала извлечь, а потом кидать. Хотя и это вряд ли бы помогло. В любом случае блистер уже находился внутри комнаты.              Ругая себя за мягкотелость, Соло вошёл в номер и взял несчастную пластину с таблетками и выдавил на ладонь три. Русский наблюдал за ним, напряжённый, как зверь перед прыжком, порыкивал и дёргал головой.              — Откуда ты узнал мой номер? — чтобы его отвлечь, пока набирает из уцелевшего графина в стакан воду, спросил Наполеон.              — Проследил за движением пальцев в кафе, — с трудом выговорил Илья и выпалил: — Наполеон, я хочу тебя! Твой запах!..              — Тише, большевик, спокойнее, — попросил Соло, застыв со стаканом в руке. Расстояние было опасным, но было, а он всё равно собирался сглупить и подойти. — Ты можешь контролировать себя. У тебя получится. Выпьешь таблетки и полегчает.              Соло сам в это не верил, но главное, чтобы Курякин сейчас поверил и дал без препятствий покинуть номер. Хотя надо было смотреть правде в глаза.              — Я дрочил, — сообщил Илья, будто отчёт перед начальством держал. Он какой-то невероятной упёртостью оставался на месте. — Пытался снять интенсивность гона. Но! Наполе!.. Я… тебя! Х!.. Хочу!              Животная похоть прогрызалась сквозь холодный рассудок. Илья вспотел, задрожал, оскалился. Верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. Взгляд налился безумием, стал диким и тёмным, от запаха в комнате нечем стало дышать.              — Илья, борись! — сказал Соло и, втолкнув ему в рот таблетки с ладони, сразу приставил стакан, наклонил. Вода полилась через край, по подбородку, на грудь в мелких волосках, но кадык заходил, и подавители проскочили в глотку. — Вот так, большевик, молодец.              Наполеон попятился, ища на ощупь, куда поставить стакан, и… не успел.