Не пошлое

      Илья схватил его, прижал к своему влажному торсу, зарылся лицом в его волосы и удовлетворённо зарычал. Затем стал срывать одежду, в буквальном смысле раздирая её на клоки. Гон полностью завладел им.              — Ты мой… Ты мой… Люблю тебя! Хочу тебя…              Соло застонал от бессилия. Расслабился, прекрасно понимая, что сопротивлением причинит себе вред.              — Твой… твой, — согласился он, как учила стандартная инструкция «Если на вас напал альфа в гоне». Она же рекомендовала пнуть насильника между ног или ударить по голове чем-нибудь тяжёлым, но не учитывала, что обороняться придётся от могучего советского робота. Во избежание разрывов и переломов оставалось только получать удовольствие. «Не можешь справиться с ситуацией — измени своё отношение к ней» — этот тезис Соло тоже помнил.              Илья терзал его, воспринимая ласками свои грубые поцелуи, укусы и расцарапывания. Рычал, напирал, беспорядочно водя по телу руками и втираясь крупным альфьим членом. Наполеон, переступая спиной назад, отвечал, но чаще глядел под ноги и направлял к кровати. Однако сдерживать тайфун он не мог — они зацепились за угол перевёрнутого стола и упали. Наполеон приложился затылком о пол, устеленный тонким ковром, но его вскрик боли потонул в очередном собственническом поцелуе. Навалившийся сверху Илья, судя по раздвигаемым коленям, собирался брать его прямо тут. Последнюю помеху — плавки — он содрал.              — Илья, — вывернул голову Наполеон, — на кровать… давай на кровать.              Курякин отвлёкся, посмотрел невидяще, потом что-то осознанное мелькнуло в потемневших глазах, и он привстал и поднял его, держа поперёк торса, как зверь добычу, переложил на оказавшуюся совсем близко кровать. Затем перевернул на живот и снова навис, делая больно грубыми ласками.              — Мой, — прорычал он. — Будешь моим.              Язык стал вылизывать всё, что под него попадалось — шею за ухом, лопатки и линию позвоночника, а рука поползла по пояснице, сжала левую половинку и устремилась к анусу.              — Стой! — воскликнул Соло, поднявшись на локтях. Курякин ладонью в спину придавил его к матрасу и опасно зарычал.              — Ты мой. Не отпущу.              — Твой, Илья, твой! Но у меня там тампон. Не затолкай его глубже. Вытащи. Или давай, я сам…              Наполеон извернулся, нащупал шнурок и выдернул тампон. Запах смазки густо окрасил воздух, да и она сама полилась из расширенной дырки. Илья, рыкнув, интуитивно подался за брошенным на пол предметом личной гигиены и, мгновенно вернувшись, неожиданно припал губами к анальному отверстию. Язык заработал, слизывая, выпивая пахучую смазку.              Соло охнул, но быстро закусил губу. Медленно выдохнул через нос.              — Не знал, что ты на такое способен, большевик.              Ответом ему был вставленный вместо языка член. Он втолкнулся одним напористым движением и заполнил собою всё. Возможно, при гигантских размерах ему даже не хватило места внутри — пах не шлёпнулся о ягодицы. Но Илья тут же принялся решать эту проблему, размашисто вколачиваясь во влажную глубину. Пальцы впивались в бёдра, царапали. Сыпались эгоистичные укусы.              Приятного было мало. Наполеон напряг мышцы заднего прохода, чтобы Курякин быстрее кончил… и вдруг подумал, что не принял противозачаточное средство. Брыкаться или убеждать русского слезть с него, не получив разрядки, было бесполезно — тот вошёл в раж и трахал, заботясь только о себе, подминая, искусав всю спину, его сейчас выстрелом в висок не остановишь. Вероятность забеременеть от альфы в гоне при течке по общедоступным данным составляла девяносто три процента.              Приходилось уповать на проглоченную ночью таблетку. Действие спустя четырнадцать часов, конечно, ослабло, но шанс всё равно составлял пятьдесят процентов. Впрочем, как всегда и во всём: пятьдесят на пятьдесят — либо да, либо нет.              Илья встряхнул его и перевернул на спину, снова овладел, душа в объятиях.              — Мой… мой…              — Аккуратнее, большевик, — упёрся в его плечи Наполеон, — нежнее.              Просьба канула в пустоту, Илья был нацелен только на установление права сильного и на оплодотворение вожделенного омеги. Вряд ли он всегда грубый в постели, но сейчас он никак не мог насытиться, интенсивность запаха по-прежнему возрастала.              Соло каким-то шестым чувством учуял неладное. Илья замедлил темп, задрожал, выпрямился на руках и… устремился вниз. Губы раскрылись, обнажая выступающие над ровным рядом зубов клыки.              Наполеон что есть силы толкнул — ладонями и ногами, сгруппировался, закрывая шею. Курякин разъярённо зарычал и одним рывком пригвоздил его запястья к подушкам, навалился, в шальных глазах горел огонь. Он повёл носом и снова нацелился в бьющуюся у сонной артерии железу.              — Не меть! — взбрыкнул Наполеон. — Пожалуйста! Если любишь… Не меть!              Надежды на успех были ничтожны, зубы уже коснулись кожи, и язык облизал нужное место, но вдруг Илья замер и через секунду вместо шеи припал к губам, резанув их клыками. Во рту появился металлический привкус крови. Толчки членом разрывали нутро. Они набрали амплитуду, и поцелуй кончился хриплым рыком Ильи. Он запрокинул и опустил голову, со лба капал тёплый пот. Член ещё скользил внутри, и у его основания стремительно рос узел.              — Нет, Илья, не надо, — попытался сбросить Соло, но это было как отобрать кость у голодного питбуля. Железной хваткой русский чуть не сломал ему рёбра. Узел втиснулся в дырку и запечатал её намертво. Сперма выкачивалась, наполняла.              Чёрт.              Мысленно матерясь, Наполеон откинулся на подушки, поёрзал, ища удобную позу и думая, как провести ближайшие часы. Сильными лапищами Курякин сграбастал его обратно, обвил, улёгся на него, бормоча на родном языке и довольно рыча. Он был горячим, как печка, длинное тело то и дело прошибали оргазмы.              Часы, которые тикали на стене между окнами, показывали четверть третьего. Солнце переместилось на эту сторону здания и светило прямо на кровать. По улице иногда проезжали машины, гудели. По коридору, мягко ступая по ковру, ходили люди. Наполеон закрыл глаза и постарался задремать — всё равно ничего иного сейчас не остаётся, а Илье его участие в дальнейшем сексе не требуется, он уже получил всё, чего хотел, теперь наслаждается.              Ноги затекли в поднятом состоянии, поясница тоже. Сон не шёл. Дыхание Ильи было слишком жарким, опаляло кожу, а после того, как он принялся вылизывать шею, грудь и всё, до чего дотягивался, спать и вовсе расхотелось — зазеваешься и получишь метку. Время тянулось очень медленно.              — Ковбой, — простонал Курякин в половине четвёртого.              — Хоть что-то новенькое, большевик, — почёсывая нос, заметил Соло.              — Что? — Курякин перестал сдавливать грудину и поднял голову. Вот у кого взгляд был как после многочасового сна.              — Ты впервые назвал меня ковбоем, а то всё «мой», «мой».              Илья привстал на локтях, скосил глаза между обнажённых сцепленных тел, затем повернулся к часам.              — Что со мной было? Гон? Смутно помню. Почему так быстро прошёл?              — Думаю, подавители подействовали. Можешь вытащить из меня? Ужасно ноги гудят.              Курякин подался бёдрами назад, и его скрутило в оргазме. Он сладко охнул и часто задышал, но удержался на руках.              — Не выходит, — сообщил он, утерев лоб о своё плечо. — Надо подождать.              — Да какие проблемы? — наморщил лоб Соло. — Мне несложно провести под тобой ещё час-другой. Буду экспериментировать, сколько спермы в меня влезет.              Курякин ничуть не смутился, прочертил дорожку подушечками пальцев по его скуле к распухшим от укусов губам.              — Наполеон… вот мы и вместе.              — Ты едва не пометил меня, Илья! — рассердился Соло, переместил голову подальше от его руки.              Курякин обезоруживающе, как только что лишившийся девственности юнец, улыбнулся. Промурлыкал:              — А если бы пометил, что бы было?              — Ты не понимаешь, Илья? Ты бы сам пошёл объясняться с Сандерсом? Меня бы он точно не послушал. Ты меня едва не подставил, Илья!              — Почему же ты тогда остался?              Он был непробиваем. Немного надулся, но в большей степени блаженствовал. Возможно, наивное умиротворение было последствием удачно завершённого гона и удовлетворённости. Соло вздохнул. Гневаться на разнеженного придурка сейчас не имело смысла.              — Просто пожалел бедных неповинных омег, на которых ты мог наброситься, — вернулся он к сарказму. — Ты же как гризли, большевик! Ещё мог с седьмого этажа сигануть и работы дворникам добавить, мозги твои с асфальта соскребать… На самом деле, Илья, ты меня схватил. Схватил, и мне пришлось действовать по инструкции для омег. Мог бы двинуть по яйцам, но… Я тебя пожалел, а не тех омег. Надеюсь, терпеть твоё присутствие во мне осталось недолго.              На лице Ильи проступила детская обида, которую он, конечно, тут же спрятал за беспечной улыбкой. Опять потянулся пальцами к щеке, изображая поглаживание.              — Тебе разве не было хорошо? У тебя течка.              — Не намекай, Илья, — оборвал Соло. Позволил всё же гладить себя, коли избежать этого было нельзя. — Я принял подавитель, за пятнадцать минут до твоего звонка. До ночи я абсолютно фригиден. Ты прекрасно это видишь.              Курякин посмотрел между их тел, будто при взгляде туда в первый раз не заметил вялости члена. Тут его совершенно невпопад накрыл оргазм. Илья зажмурился, выгнул спину и застонал, протяжно и громко, потом встряхнул головой, как вылезший из воды большой лохматый пёс. Открыл глаза и сглотнул, весь взъерошенный, липкий. Обдул лицо. И носом припал к его шее, погружаясь и считывая запах.              — А ночью? — Пальцы замерли на скуле. — Ты будешь с… ним?              — Не твоё дело, Илья, — огрызнулся Наполеон. Зная, что закрытость красноречивее прямого ответа. Курякин тоже это прекрасно знал.              — Без… таблеток?       — Твоя ревность неуместна, Илья, — одёрнул Соло и, смягчившись, качнул головой. — Вы оба не спрашиваете моего согласия.              Курякин вскинулся. И вместе с собственнической свирепостью в голубых глазах на выбритых щеках вспыхнул виноватый румянец. Он открыл рот, но какой из этих эмоций он воспользовался бы при ответе, так и осталось неизвестным — с губ сорвался лишь сладостный стон. Глаза закатились, кадык быстро заходил вверх-вниз, и русский, пронизываемый дрожью, обмяк, накрывая тяжестью костистого тела, двинул бёдрами.              — Наполеон, — промычал он, — сколько я уже так?              — Достаточно долго, чтобы я опаздывал домой, — посмотрел на часы Наполеон. Стрелки убежали далеко вперёд. — У тебя есть телефон в номере? Я его не вижу.              — Был на тумбочке… слева.              Тумбочка слева валялась на боку.              — Поднимись, пожалуйста, я поищу на полу, — попросил Соло и, когда Курякин неуклюже встал на подобие четверенек, подвинулся и свесился с кровати.       Телефон лежал под ней, провод был вырван. Извернувшись до боли и пояснице и заполненной заднице, Наполеон достал и то, и другое. Вставил штекер, поднёс трубку к уху — гудки шли.              — Отлично, — сказал он, поглядывая наблюдающего за ним сверху Илью, покрутил диск.       В динамике щёлкнуло, затем раздался опасливый голос сына:              — Алло.              — Кевин, это папа. У тебя всё хорошо?              — Нормально. А ты где? Ты не говорил, что уйдёшь.              — Я с коллегой, — беззаботно отмахнулся Наполеон. — Со вчерашним. Обсуждаем кое-какие дела. Скоро приду. Обед в холодильнике.              — Я уже нашёл, — сказал Кевин и добавил, плохо скрывая беспокойство: — Ты в порядке? — У него был повод волноваться: раньше во время отпусков коллеги не появлялись.              — Да, — успокоил Соло. Если не считать вконец затёкших ног и непринятой противозачаточной таблетки, то он в порядке. И не такое случалось. — Просто кое-какие рабочие вопросы. Сегодня он уедет, а завтра мы с тобой куда-нибудь сходим. Садись за уроки.              — Завтра выходной.              — Точно! Тогда отдыхай.              Они попрощались, и Наполеон поставил телефон на опрокинутую тумбочку. Поёрзал. От движения мышцы закололо иглами. Ещё и Илья смотрел не отрываясь.              — Дырку на мне протрёшь, — проворчал, морщась, Наполеон.              — Извини, — спохватился Илья и завилял задом: — Узел, кажется, ослаб. — Упираясь ладонями в матрас, он медленно, осторожно, сцепив зубы, вытянул член. — Ох.              Соло выскочил из-под него и на негнущихся ногах, перешагивая через разбросанную мебель и одежду, поковылял к ванной комнате. Внутреннюю сторону бёдер защекотали потёки смешанных смазки и спермы. Встав под тёплый душ, Наполеон смыл их и струёй воды промыл себя внутри, насколько получилось. Запасного тампона не было.              Вернувшись в спальню, Наполеон стал одеваться. Нашёл в кармане брюк вполне чистый носовой платок и засунул в промежность. Пуговиц на рубашке не хватало, свитер был разорван по шву. Соло надел их, сохраняя равнодушный вид.              Курякин по-прежнему сидел на кровати. Небрежно загородил пах углом одеяла, рассматривал то погром, то его.              — Подавители подействовали как-то странно, — сказал он. — Узел должен был сразу расслабиться, как я в себя пришёл, а я ещё несколько раз кончил.              Наполеон молчал, завязывая шнурки на ботинках.              — Наверно, из-за того, что поздно выпил таблетки, — продолжил Курякин. — А таких, чтобы во время гона можно было выпить, слышал, не создали ещё. Современная фармакология несовершенна, быть может, в будущем…              Наполеон поднял с пола измятое пальто, надел. Курякин заткнулся. Улыбнулся, но как-то при этом поник. Дёрнул плечом.              — Мне понравилось с тобой, — наконец произнёс он то, что с большой долей вероятности хотел сказать с самого начала.              Соло поправил ещё влажные волосы у зеркала, кивнул, глядя через него же, и отворил дверь. Ступил одной ногой за порог и обернулся.              — Я не «твой», Илья.              Курякин понял. Уязвлённо опустил глаза. Вряд ли смирился.              — Улетай и… Надеюсь, у тебя есть деньги расплатиться за мебель.              Соло ушёл и на всю дорогу до дома принудительно отключил мозг. Кевин кидал мяч в баскетбольное кольцо, установленное во дворе дома, обрадовался его приходу.              — Звонил какой-то мужик, — сообщил он после приветствий, — сказал, что твой босс. Просил передать, что срочно уезжает в Атланту на неделю. Что это значит?              Хоть одна хорошая новость за день.              — Это означает, — протянул Наполеон, — что мы с тобой сможем пойти проветриться прямо сейчас!              Кевин радостно взвизгнул и понёсся переодеваться. Наполеон дал ему фору, чтобы тот зашёл в свою комнату и не увидел разорванного свитера, и тоже поднялся на верх. Привёл себя в благообразный вид, вставил тампон и принял противозачаточную таблетку. Запоздало, они так не действуют, но лучше рискнуть.              Кевин уже ждал его на улице.       

*

      Утром Наполеон вычистил дом до блеска, в полдень сходил в магазин, затем приготовил сразу обед и ужин. Это был первый день с начала отпуска, когда он выспался и чувствовал себя хорошо — течка почти закончилась.              Хлопнула входная дверь.              — Пап, я пришёл!              Наполеон вышел из кухни с пакетом мусора в руках, который как раз собирался нести в контейнер, размещённый у соседского дома. Сын вешал куртку в шкаф, был взъерошенный, щёки алели.              — Вижу, хорошо погулял с друзьями, — улыбнулся Наполеон.              — Да. Поиграли в баскетбол на школьном стадионе, потом взяли по хот-догу и коле. — Кевин кинул взгляд на пакет. — Помочь?              — Пустяки, справлюсь сам. А ты бегом в душ, а потом будем есть нормальную еду.              — Я сыт!              — От одного хот-дога? — нарочито сдвинул брови Наполеон и рассмеялся. — Хотя бы чаю попьём! Я кексов испёк.              Он отправил сына смывать пот игрового азарта, накинул утеплённую толстовку для работ во дворе и пошёл к контейнеру. Сложив часть содержимого пакета в отсек для стекла, заметил Курякина. Тот вылезал из такси в трёх десятках ярдов от его дома. Его долговязую фигуру было трудно перепутать с какой-то другой.              Илья ступил на тротуар, вперился взглядом в искомый дом и пошёл в его направлении. На нём были всё тот же плохо сидящий серый «незаметный» плащ и ужасная шляпа с отогнутыми полями, но сейчас они скорее служили спасением от холода, а не маскировкой. Илья не прятался, шагал уверенно. Смотрел на окна и двери и не замечал хозяина жилья.              Наполеон, не сортируя, кинул оставшийся мусор вместе с пакетом в отсек для пластика, отряхнул ладони и направился навстречу настырному альфе.              Курякин наконец увидел его, остановился у самой калитки. Запах вился тонким-тонким шлейфом.              — Незваный гость хуже татарина, — приблизившись, по-русски спросил Наполеон, — так у вас говорят?              Курякин не выказал смущения, подал руку. Соло развернул вверх ладонями свои, показывая, что не совсем чистые. Радовался этой маленькой возможности не пожимать.              — Илья, когда ты всё-таки улетишь? — перешёл он на английский. — Хотя, по мне, так живи: Нью-Йорк — большой город. Просто не обязательно постоянно оказываться на этой улице.              — Я остался, потому что хотел извиниться и кое-что спросить. — Курякин поджал губы и посмотрел, пусть и сверху вниз, но исподлобья. Не дождавшись ни разрешения, ни отказа, продолжил: — Наполеон, извини меня за вчерашнее. Неловко получилось. Я всегда думал, что могу совладать с собой… И у меня всегда получалось. Кроме того одного случая, шесть лет назад, но тогда я был молод и…              Он куснул губу. Проводил взглядом проезжающую машину. Вдаваться в конкретику действительно не имело смысла: факт «чем моложе альфа, тем он больше подвержен гону» был научно доказанным.              — Наполеон, извини меня. Я должен был предусмотреть такой поворот. И я не имел права принуждать тебя. Спасибо, что помешал мне натворить бед.              — Что ещё? — спросил Соло, когда напарник замолчал и уставился на него виноватыми глазами.       Илья провёл взглядом по улице и в этот раз не просто по въевшейся под кожу шпионской привычке, а от необходимости наскрести смелость. Переступив с ноги на ногу, спросил тихо, но решительно:              — Тебе хотя бы не было противно?              Наполеон понял вопрос сразу. Раскрыл рот дать отповедь, да поймал боковым зрением растерянность в зрачках русского. Курякин по обыкновению храбрился и пёр напролом, прощупывал почву для дальнейших наступлений. Но где-то внутри этот заносчивый советский агент боялся. Боялся услышать неприятный ответ. Берёг гордость альфы или, вероятнее, страшился не понравиться выбранному омеге.              Как подросток, ей-богу!              Наполеон издал мученический вздох, возведя глаза к бледному небу, и сразу улыбнулся, фыркнул, хлопнул Курякина по локтю.              — Ладно, большевик, пойдём пить чай.              — С удовольствием, — преодолев секундное удивление, расцвёл Илья.              — Только учти, — открывая калитку, предупредил Соло, — это простое американское гостеприимство, а не согласие на твои притязания. А то рожа у тебя слишком довольная.              — Как у кота в Масленицу, — буркнул Курякин, мрачнея.              — Что? — обернулся Наполеон. — Последнее слово недопонял.              — Зато я тебя понял. Хорошо, ковбой, друзья.              — Напарники.              — А… сын дома? — уже на крыльце опомнился Илья, вроде бы стушевался.              — Да. Я вас познакомлю. Проходи.              Наполеон пропустил русского вперёд, показал, где раздеться. Илья озирался, изучал интерьер. Взгляд то и дело задерживался на каких-то мелочах — статуэтках, картинах, антикварных вазах и часах.              — Гадаешь, украл я это или купил на незаконно добытые деньги? — поддел Соло.              Илья быстро отдёрнул взгляд.              — Нет.              В гостиную из ванной комнаты вышел Кевин. На нём был тёмно-синий банный халат и такого же цвета тапочки, мокрые волосы торчали ёжиком, с некоторых прядей капала вода. Через шею висело полотенце, а изо рта торчала зубная щётка. Увидев постороннего, он запнулся на полушаге. Уставился на Илью, несомненно узнав его. Курякин тоже беззастенчиво рассматривал в ответ.              — Кевин, у нас гость, — бодро разрядил обстановку Наполеон. — Это мой коллега. Тот самый, что стеснялся войти и поджидал у дома.              — Привет, — моргнул Илья и протянул руку, которую Кевин, помедлив, пожал. — Я…              — Сергей Светлофф, — опередил его Соло.              Илья метнул в него взгляд, то ли удивляясь знанию легенды, то ли спрашивая, зачем использовать её и коверкать, но сладко улыбнулся и кивнул.              — Да, Сергей Светлофф.              — С Брайтон-Бич? — вынув щётку, ухмыльнулся Кевин.              — Практически оттуда, — подтвердил Наполеон. — Он из Бостона. Я обещал Сергею чай, пойдёмте на кухню. Кевин, догоняй.              Сын попятился обратно в ванную. Лицо выдавало, что он не горит желанием присутствовать при взрослых разговорах. Но в Илье он ещё два дня назад увидел соперника, поэтому решил проконтролировать общение самолично. Наполеон сталкивался с его ревностью не впервые. Относился к ней философски: психологи утверждали, что она свойственна возрасту и недолгосрочна. Вот был бы сын омегой, глядишь, флиртовать бы начал.              — У тебя красивая кухня, — сказал с порога Курякин.              — Располагайся, — идя к газовой плите, махнул рукой на круглый обеденный стол в центре комнаты Соло.              — И красивый сын.              — Да. — Соло совсем не хотелось обсуждать эту тему. — Извини, ему лучше не знать твоей настоящей биографии. Пусть думает, что ты из ФБР, как и я.       — Бережёшь его?              — Вот будут у тебя свои дети — поймёшь, — отшутился Наполеон.       Он налил чай в чашки, поставил на стол конфетницу с шоколадом, кексы и крекеры. Пришедший Кевин, переодевшийся в джинсы и футболку, схватил печенье и уселся на стул справа от Курякина.              — А ты надолго в Большое Яблоко? — спросил он.              Соло поймал взгляд Курякина и незаметно кивнул отдуваться самому.              — Ночью улетаю, — ответил тот, изобразив самую доброжелательную улыбку.              — На самолёте? Тут же близко! И на машине — круче!              — Согласен с тобой, — Илья опять растянул губы, придумывая ответ, — но на самолёте быстрее и не надо таращиться в темноту. Ты летал когда-нибудь на самолёте?              — Да. Папа возил меня в Майами и Сан-Франциско.              — Понравилось летать?              — В бизнес-классе круто, — признал Кевин. Откинулся на спинку стула, взял ещё печенье. — Стюарды симпатичные и кормят нормально.              — И кресла удобные, — добавил Курякин, со смехом приподнимая скатерть и показывая свои длинные ноги. Наполеон, присев за стол, диву давался на эту идиллию. Илья втирался в доверие к его сыну! Но он редко имел дело с подростками и плохо знал Кевина.              — И всё равно на машине круче, — заявил сын, отправляя все старания русского псу под хвост. — У тебя какая тачка?              — Ну… — опять попался Курякин. Была ли у него собственная машина? Водил он мастерски, но сплошь служебный транспорт. — Я собираюсь взять… крайслер или плимут.              — Ха, плимут! У папы Кадиллак Эльдорадо! А мне на день рождения он обещал Мустанг.              — Так, вы забыли про чай, — вмешался Наполеон. — Кевин, пожалуйста, будь вежливее с гостем.              — Отчего же, — хлебнув чаю, запротестовал Курякин, — мы с Кевином мило беседуем. Он отличный парень со своим мнением. Замечательно, когда молодёжь знает, чего хочет. Кевин, так ты скоро будешь учиться управлять автомобилем?              — Я умею! — оскорбился Кевин. — С десяти лет! Меня папа научил. Иногда даёт мне машину… Только не говори, мистер Светлофф, что мне ещё рано.              На лице Ильи не дрогнул ни один мускул.              — Я такого не говорил. Чем раньше человек подружится с техникой, тем прочнее будет дружба. Хорошие водители ценятся в наши времена. Твой папа молодец.              Наполеон потупил глаза, когда взоры обратились на него, поковырял ногтем цветочек на скатерти, выгнул бровь. Попытки русского расположить к себе Кевина выглядели умилительно. До тошноты.              Соло остудил его пыл:              — Кевин весь в отца.              Илья метнул взгляд, сжал испачканные крошками кекса губы, а Кевину замечание понравилось, он одарил Курякина торжествующей улыбкой и засчитал себе победное очко. Собрался закрепить успех чем-то ещё, но успел только податься вперёд и раскрыть рот — раздался дверной звонок, за ним послышались стук в дверь и мальчишечьи голоса.              — Твои друзья, — сказал Соло.              — Да, мы договорились на скейтах погонять, — кивнул Кевин и бросил ещё один взгляд на поглощающего кекс Курякина, — но я, наверно, не пойду.              — Иди. Сергей всё равно сейчас уходит.              Илья бодро кивнул.              — Тогда дашь мне машину, до парка доехать? — Это был чистой воды вызов.              — Ты знаешь, где ключи, — не подал виду Наполеон: он и так бы разрешил. — Мелочь в бардачке. Но ужинать приходи домой. И не забудь надеть шлем и наколенники.              Кевин выслушал вполуха и убежал, крича что-то друзьям. Через пару минут за ним хлопнула дверь.              — Ещё чаю или уже опаздываешь на самолёт? — с максимальной учтивостью спросил Наполеон.              — Если можно, — в тон ответил Илья, подвинул чашку, — чай у тебя вкусный.              Наполеон налил ему и себе, сел обратно. Некоторое время они смотрели друг на друга. Соло медленно откусывал и жевал печенье, Курякин смотрел на него и постукивал пальцами по горячему фарфору.              — Только не говори, что собираешься учить меня воспитывать сына, большевик, — произнёс, сунув остаток печенья в рот, Соло. — Это в Союзе водительские права получают с восемнадцати лет, а у нас к этому времени гоняют вовсю. Я, например, до войны неплохо управлялся с грузовиком.              Илья не повёлся на провокацию.              — Прекращай стервозничать, Соло. Ничего подобного я не говорил.              — И не искал подход к Кевину? Пытаешься привлечь его на свою сторону и так подобраться ко мне?              — Вдруг он примет меня? — выдержав взгляд, с ледяной серьёзностью ответил Курякин. — Тебе ведь это надо?              Соло позволил себе ироничную улыбку, под которой горчила боль. Иногда Илья казался ему зрелым и основательным, и сейчас был тот самый случай. Хорошего в этом виделось мало.              — Илья, ты действовал словно по методичке «Как расположить подростка-альфу к себе». Кевина таким не возьмёшь. И не надо — оставь затею. Найди себе другого омегу.              Илья смотрел в глаза. За прямым взглядом маскировал обиду и неприятие просьбы. Затем вытер руки и рот салфеткой, встал, жердью возвысившись над столом.              — Спасибо за угощение, ковбой.              — Я провожу, — подхватился Соло и, поднявшись, первым вышел в гостиную, открыл шкаф с верхней одеждой. Илья надел плащ и шляпу.              На крыльце остановились, машинально убедились в отсутствии опасности на вечереющей улице — только соседи, скребущие придомовые газоны.              — Сегодня ты выглядишь отдохнувшим, — тихо произнёс Илья.              Наполеон подумал проигнорировать, но счёл, что ни к чему.              — Спал всю ночь, — поёжившись от холода, бросил он и, перехватив вспыхнувший взор Ильи, пояснил: — Сандерс уехал из города. Ты тоже оставь меня в покое: течка заканчивается, завтра я перестану пахнуть. — Соло снова натянул дежурную улыбку и подал руку: — Через неделю в Лондоне.              Курякин пожал чисто автоматическим жестом, спустился на ступеньку и, когда Соло уже вздохнул с облегчением, обернулся.              — Мне нужен лишь ты, Наполеон.              Потом всё-таки ушёл. Соло издал театрально замученное «эх», а затем снял с себя все маски и отправился убирать со стола.