Не пошлое

      Плавились, источая горячий аромат воска, свечи, некоторые, мерцая, догорали и гасли. Священник не возвращался, посетителей не было. Под сумрачными сводами разливалось умиротворение. Наполеон расстегнул пальто и просто сидел, глядя на подсохшие грязные следы под скамейкой, оставленные подошвами его ботинок.              Сзади скрипнула дверь, послышалась знакомая уверенная поступь. Курякин сел рядом, куртку и подаренную кепку положил на скамью. Прошёлся неодобрительным взглядом по изображениям святых и распятиям, повернулся к нему и, улыбнувшись, подтрунил:              — Порядок, ковбой.              У Соло камень с души свалился. То есть он не сомневался, что гон завершится хорошо, но только сейчас осознал, как сильно был напряжён всё это время. Теперь внутри возникла небывалая лёгкость, ощущение счастья, и губы сами растянулись в улыбке, да так, что показали верхние зубы. Все проблемы отошли на дальний план.              — А где?.. — он нетерпеливо обернулся, ища в дверях сына.              — В той комнате, — ответил Илья, возвращая его лицо к себе и откровенно любуясь. — Спит. Ему пришлось немного… расслабиться, я научил его, как делать это.              — Подожди, подожди, — Наполеон нахмурился, — в каком смысле? Ты же не трогал его… там?              — Соло, — укорил Илья. — Не говори ерунды. Я рассказал ему, как правильно мастурбировать с узлом. Расслабить уже затвердевший узел сложно, нужна особая практика. Отца у Кевина нет, вот поэтому подсказал я, остальное он сделал сам. Теперь ему проще будет контролировать либидо.              — Ты сам его не всегда контролируешь, — успокоившись, напомнил Наполеон. Прищурился: — Или тот гон был подстроен?              Илья посмотрел с упрёком.              — Ты что, не допускаешь мысли, что настолько притягателен, что даже у меня заканчивается самообладание? Или снова не доверяешь мне?              — Я доверяю тебе, Илья, — махнув рукой на всё, улыбнулся Соло. Почти целомудренным поцелуем коснулся его губ. — Доверяю так, что себя не узнаю.              — Ты опоздал к своим эскулапам, — Курякин бросил взгляд в темноту окон, — поэтому вопрос решён: никакого аборта.              Наполеон опустил голову и вздохнул. На сей раз это означало, что он подчиняется. С оговоркой «не имея другого выхода». И всё же настроение было лёгким. Илья взял его за руку, заставил смотреть в глаза.              — Выиграй нам два дня. Максимум три. Я отберу у ЦРУ и тебя, и Кевина.              — Постараюсь. Сделаю, что смогу.              — Мне надо лететь, прямо сейчас, — Илья посмотрел на отцовские часы. — Заскочу в гостиницу и сразу в аэропорт. Извини, что не провожу вас домой.              Они поднялись, но никто не решался расцепить руки и отпустить.       — Буду ждать тебя, Илья, — проговорил Соло и, несмотря на дискомфорт от повисшей сентиментальности, улыбнулся. — Буду ждать. Хотя не пойму, зачем тебе омега с чужим ребёнком… проблемным подростком. Альфы любят только своих.              — Капиталистическое заблуждение, ковбой. Любят не за набор генов. Мне, может, нравится представлять, как семнадцатилетний ты ходил с большим животом, — Илья скосил взгляд вниз, под расстёгнутое пальто, — а потом разрешился, кормил грудью. Я альфа, мне сложно представить, как это — в тебе сидит другой человек… ребёнок. Это…              Русский запнулся, подбирая эмоцию.              — Грязно? — подсказал-подначил Соло.              — Сексуально-грязно, — хищно поправил Курякин и прижал к себе. Шепнул на ухо: — Я буду присутствовать на родах.              — Тогда тебе надо стать генералом КГБ, чтобы освободить меня.              — Я стану. Ради тебя стану.              Курякин забрал одежду и стремительно покинул церковь.              Наполеон смотрел на хлопнувшие покачивающиеся двери, чувствуя, что продолжает улыбаться. Однако разлука проникала под кожу, навевала печаль. На эти несколько минут он впустил в сердце веру, что у Ильи получится, что они будут вместе, станут семьёй. Но рациональный ум подсказывал, что контору не переиграть.              Он выкинул тоску из головы, главным сейчас был Кевин, входивший в период активного полового созревания. Дождётся его пробуждения и заберёт домой.       

*

      Сын вот-вот должен был приехать из школы. Наполеон лежал на диване в гостиной, ждал, когда загудит под воротами его Мустанг. Ещё ждал телефонного звонка. Телевизор работал беззвучно, Соло лишь изредка бросал на экран взгляды — смотрел в книгу, сонеты Шекспира. Тренированного терпения хватало, чтобы сосредоточиться на чтении, вникая в смысл, однако дома необходимости в показной безмятежности не было.              Рука покоилась на животе. Мысли были там же. От токсикоза не осталось ни следа. В первую беременность тошнило дольше и очень хотелось бананов, которыми послевоенная Германия не изобиловала. Пока особых кулинарных предпочтений не появилось, хотелось лишь одного — выпутаться из передряги целым. Вчерашняя романтика испарилась вместе с Ильёй, а проблема никуда не делась. Рядом крутилось одиночество.              Он всё равно собирался выиграть Илье два дня.              Трель телефонного звонка резко вспорола тишину.              Наполеон отложил книгу, сел и поднял трубку. Напустил ленивую беззаботность.              — Алло?              — Соло, — проскрипел Сандерс. — В двадцать три тридцать, не раньше.              — Сэр! — окликнул Наполеон прежде, чем босс нажал бы на рычаг. Реплики он заготовил заранее.              — Что ещё? — выплюнул Сандерс.              — Сэр, боюсь, сегодня не получится… организм ещё не готов.              — Ты не потёк? — насторожился Сандерс, недовольство так и хлестнуло из динамика.              — Уверен, завтра всё будет в порядке, — елейно успокоил Соло. — Жду не дождусь встречи.              — Не дождётся он…              Очередной плевок сменили короткие гудки. Наполеон закрыл глаза и на ощупь вернул трубку на аппарат. Пронесло. Одна ночь отвоёвана практически без труда, выцарапать вторую дастся сложнее. Лишь бы Илья успел.              Под окном затарахтел мотор…       

*

      Поздний январский рассвет только забрезжил. По обледенелой улице, светя фарами, проехал школьный автобус, сидевшие в нём мальчишки прилипли к стёклам, замахали руками Кевину, крича что-то неслышимое. Кевин помахал им в ответ и застегнул две последние пуговицы выходного пальто.              — Неудачники, — фыркнул он беззлобно.              Наполеон протянул рюкзак и ключи от машины.              — Некрасиво так говорить.              — Да знаю я, — отмахнулся сын, закидывая вещи в Мустанг. Повернулся, опираясь предплечьями на верх дверцы. — Пап, ты не простудишься? Потеплее бы оделся, тебе же… — Кевин опустил взгляд в район его живота. Это был первый раз, когда он заговорил о будущем брате после выданной Курякиным новости.              Наполеон похлопал по меховому манжету куртки.              — Мне тепло. Спасибо за заботу, всё хорошо. А ты, может быть, всё-таки пропустишь уроки? Посидим вдвоём, погуляем, сходим в кино.              — Не сегодня. — Кевин быстро влез за руль, словно опасался, что его оставят дома силой. — Сегодня матч по баскетболу с «Котами» из Бронкса. Мы им надерём зад! Обязательно приходи посмотреть.              — Обязательно приду. Но позвони мне после ланча.              — Ладно, позвоню, пап, напомню, — сказал Кевин, захлопнул дверцу и уехал, испуская из выхлопной трубы облачка белого пара.       Наполеон опустил уголки губ, стирая улыбку, сердце находилось не на месте. Тревожно было отпускать Кевина в школу, пока ситуация накалена. Правильнее взять его в охапку, собрать вещи и укатить далеко, улететь, уплыть. Его пять лет ловили, так пусть снова покорячатся.              Возможно, вечером так и придётся сделать. Надоело быть золотой пепельницей ЦРУ.              С неба планировал мелкий лёгкий снежок. Постояв на веранде, проводив глазами с десяток авто, посмотрев в разные стороны улицы и ничего подозрительного не заметив, Наполеон зашёл в дом. Хотелось спать. В эту беременность вообще перманентно одолевала сонливость, которую успешно отгонял только кофе. Сейчас на часах было только восемь утра, можно вернуться в кровать и спать в своё удовольствие, но чутьё подсказывало оставаться на ногах.              Наполеон пошёл на кухню, приготовил американо и не спеша выпил. Помыв чашку, поднялся в свою комнату, открыв верхний ящик комода, достал коробочку с рождественским подарком, снял крышку. Часы на держателе были простенькие, у него имелись дороже и навороченнее…              Соло вынул их из коробки, завёл за колёсико, выставил точное время и надел на руку. Тут краем глаза он заметил на улице копошение. Ненавязчивое, простой обыватель и вовсе не обратил бы внимания — просто люди в серых плащах идут куда-то по своим делам, к кому-то в гости… К нему.              Он бросил коробку, схватил пистолет и слетел по лестнице, думая, удирать или смириться. Выбирать не пришлось, потому что в гостиную, отряхивая попавшие на пальто снежинки, входил Сандерс. Двое серых плащей вошли за ним, по знаку остались у дверей, другие рассредоточились по периметру дома снаружи.              На Сандерсе была его любимая шляпа. Он оглядел Наполеона с головы до ног, поморщился при виде помятой футболки, зыркнул на часы и остановил взгляд на пистолете. Наполеон демонстративно положил его на стол.              — Я всегда считал тебя дураком, Соло. В этот раз ты превзошёл сам себя: ты посчитал дураком меня.              — Не знал, что вы умеете читать мысли, сэр. Я ничего такого не думал.              Сандерс обошёл его кругом, не таясь, что принюхивается. Стал напротив. Рожа была отвратительной.              — Больше не пользуешься «Шипром»?              — Не мой аромат, — ответил Наполеон.              Сандерс смерил его взглядом, пожевал губами. Достал из кармана носовой платок.              — Скажи мне, Соло, для чего я тебя приставил к русскому? Чтобы ты с ним шашни крутил?              — Не знаю, о чём вы, сэр.              — Позавчера Курякина засекли в аэропорту Джона Кеннеди с документами на имя Сергея Светлова. Он прилетал к тебе и, как мне стало известно, не в первый раз. Ты совсем обнаглел? Привечаешь иностранного шпиона, вход которому на территорию Соединённых Штатов запрещён! Думал, никто не заметит? Улизнуть от меня хочешь? Переметнуться в КГБ? Может, ты ему уже секреты родины сливаешь?              Замолчав, Сандерс утёр нос платком. Наполеону потребовалось всё его самообладание, чтобы выслушать тираду со скучающим лицом. Он знал, что пропал, но предпочитал держаться до последнего. Знал также, что сдастся, как только назовут условия, даже перед этим не набив себе цену. Его волновало, где сейчас Кевин, а Илья… вероятно, ему удалось обмануть слежку.              — Молчишь? — убрав платок в карман, спросил Сандерс. — Правильно, что молчишь. Я забираю тебя у британца. Сейчас ты отправишься с нами. — Он оглянулся на плащей. — Дашь показания. С тобой проведут работу. И избавят тебя от маленького недоразумения, — Сандерс кивком указал на живот. — Ребята, помогите мистеру Соло переодеться и собрать вещи, он вернётся домой нескоро.              — Что? — метнулся Соло. — Надолго? Сэр! А мой сын?              — О нём хорошо позаботятся. От твоего благоразумия зависит, как скоро вы увидитесь. А пока, думаю, организуем ему поездку в… Тебе знать этого необязательно. Собирайся, Соло, и поумней уже наконец. Я не терплю, когда расстраивают мои планы на твою течку.              Наполеон стиснул зубы и пошёл наверх. Плащи пошли за ним.       

*

      За двумя окнами-бойницами под потолком вечерело. Близился к концу шестой день заточения. Маленькое помещение погружалось в сумрак. Наполеон уже перестал пытаться определить, куда его поместили. Везли в глухой машине и сразу внутрь сырого холодного здания, вели по коридорам без окон, а через эти два, над которыми усердно потрудились пауки, просматривалась только часть кирпичной стены метрах в пяти напротив, совершенно без опознавательных знаков.              Это была не тюрьма, потому что к комнате в десять квадратных метров прилагался отдельный, правда, крошечный санузел. Стены недавно выкрасили светло-зелёной краской, стол, два мягких стула и кушетка были сравнительно новыми. Клаустрофобией Наполеон не страдал, терпеть неудобства, безделье и оглушающую тишину научили на курсах спецагентов. Раньше приходилось жить и не в таких условиях. В армии, например. Секс в казарме, едва ли не у всех на виду, беременность без уединения, роды в почти полевых условиях, которые, кстати, длились целые сутки. Были и другие родившие — прореженный мир приветствовал пополнение. Жили в общей комнате, колыбель он купил, пелёнки, игрушки в основном крал. Днём и ночью учился, общался с немцами, русскими, итальянцами…              Потом накопил на свой дом. Крал много, нагло и красиво. Жил роскошно, сорил ради Кевина деньгами. Хотя стоило ли это того, чтобы уже десять лет не принадлежать самому себе, находиться в постоянной тревоге и делать хорошую мину при плохой игре? Отшить стольких богатых и вполне сносных альф, чтобы год за годом ублажать вонючую жабу из ЦРУ?              Сандерс принялся трахать его сразу же, как получил в подчинение. В течку вызвал к себе и без предисловий сказал раздеваться. На естественное возмущение рассмеялся и показал документы на отказ от Кевина, под которыми уже стояла его собственная подпись, вероятно, подделанная, а может, и нет. Он снял штаны и нагнулся. Хуже всего, что тело под воздействием феромонов предало и отдалось насильнику без остатка. Потом, конечно, это стало спасением.              Нет, никакие шальные деньги не стоят личностной несвободы, тысяч масок и постоянно натянутых нервов. Мечта о счастье с Ильёй была красивой сказкой, глотком воздуха. Ребёнок под сердцем хоть и желанный, но лучше оплакать его сейчас, чем отдать его родившегося на растерзание стервятникам. Курякин обязан будет понять. И простить — что не смог выиграть ему второй день. А он простит Илью за то, что не пришёл на помощь: наверняка упрятали так далеко, что и русскому со всеми его принципами не найти.              С той стороны двери лязгнул отпираемый засов, заскрежетал в скважине ключ. Завтрак и обед передают через оконце в двери, ужина ему не полагается, допросы закончились три дня назад, значит, его поведут в лазарет, где лишат их с Ильёй сына.              Наполеон продолжил сидеть, поджав под себя ноги, на кушетке возле тёплого радиатора. Ему казалось, он ощущал биение крошечной жизни внутри. Хотел сохранить эти несколько последних волшебных мгновений для себя. Мог просить дитя о прощении — защитить не мог. Защищать — удел альф, а он слабый гонимый омега. Но даже такой сильный альфа, как Илья, не смог отстоять своё.              Механизм замка сделал оборот. Наполеон закрыл глаза. На него наденут наручники, проводят в кабинет, вколют анестезию или, возможно, наркотик. А дальше — пустота. И во чреве, и в душе…              Второй оборот. Соло вобрал в лёгкие побольше воздуха и открыл глаза, приготовился встретить судьбу и вдруг вздрогнул от громкого взрыва. В коридоре бахнуло, шмякнулось и зазвенело, в щели ворвались пыль и запах штукатурки. Дверь распахнулась, ударившись о стену. За ней, подсвеченные тусклыми лампочками, вздымались сизые клубы дыма и кирпичного крошева. А в них маячил знакомый долговязый силуэт. Сердце радостно подпрыгнуло.       Курякин, дав секунду пыли осесть, шагнул в темницу. Он был в камуфляжной форме и берете, с автоматом наперевес.              — Помощь нужна, ковбой?              — Большевик! Чёрт! — выдохнул Соло. — Как же я рад тебя видеть!              Курякин подошёл, подал руку. Наполеон, ухватившись за неё, встал и тут же был обнят за талию, тесно прижат. Илья усмехнулся и поцеловал. Страстно и издевательски мало.              — Соскучился, ковбой?              — Думал, что ты не придёшь, — признался Соло. Его моральные силы разом куда-то делись. Он повис на русском, поддерживаемый его рукой. Устремил восхищённый взгляд на дверь. — Чёрт, ты тут всё разнёс. Наделал шуму.              — Ради тебя я готов разнести что угодно, — довольной улыбкой кота сощурился Курякин. — Хоть Пентагон.              — Как ты нашёл меня? Почему мы стоим? Наверняка прибудет подкрепление.              — Не прибудет, — Курякин и не думал убегать, прижимал его и смеялся. — Тебя отпустили отсюда. Я приехал забрать тебя в Москву.              — Что? — У Соло голова пошла кругом, быстрее, чем до сей минуты.              — Я ведь просил дать мне два дня? Потребовалось, конечно, больше, извини. Олег, как я и обещал, помог. КГБ подключил свои каналы. Надавил на ЦРУ по каким-то давним счётам. Пришлось обменяться кое-какой информацией, но в итоге ЦРУ от тебя отступилось, Сандерс, правда, упирался, но он не имел решающего слова. Совсем тебя не отдали, ты по-прежнему американский агент и сотрудник «А.Н.К.Л.». Придётся подписать дополнительные бумаги, не разглашать тайны и шпионить за мной, — Илья ухмыльнулся, — а взамен ты получаешь свободу личной жизни. Мы женимся, растим детей… Самолёт через пять часов.              — Всё хорошо, Илья, но… Кевин? Я не знаю, что с ним, куда его увезли. Мне надо его найти.              — Кевин уже в Москве, у моего папы. Совершенствуется в русском и ждёт нас. Он в любое время может вернуться в Нью-Йорк. Вам обоим дарована свобода передвижений.              — Это как-то неожиданно всё, — Соло наморщил лоб, обдумывая. — Ты всё это провернул… не верится.              — Я же обещал, — сдвинув брови, напомнил Илья, словно обижался, что в нём усомнились. Ненавязчиво погладил по запястью, на котором были подаренные им часы. — Так ты согласен, Наполеон?              — На что?              — Официально стать моим омегой, принять мою фамилию, родить мне пятерых детей.              — Чёрт, — опешил Соло. — Большевик, а не повредился ли ты головой, устраивая здесь представление со взрывами?.. Хорошо, Илья, я согласен. Я люблю тебя, давно. Просто не хотел доставлять тебе проблем.               Курякин выразительно возвёл глаза к засиженному мухами потолку. На его плечах лежало штукатурное крошево.              — Ты когда предпочитаешь метку, — спросил он, возвращая взгляд, — на свадьбе или сейчас? Дать минуту подумать?       — Нет, — Наполеон хмыкнул, вспоминая связавшее их горящее кресло дяди Руди, — тут думать не надо. Я не девственник, так что давай сейчас.              — Хороший выбор, ковбой… Наполеон…       Илья наклонился к его шее, коснулся языком бьющейся жилки, вылизал, расслабляя, и прокусил. От него вдруг сильно запахло возбуждением, и Соло понял, что и брачная ночь у них будет прямо сейчас, в этой тесной и тёмной камере с пылью на полу. Да и зачем им ждать, если он уже пахнет Ильёй, своим альфой?              Он гордился Ильёй. И их непошлой, искренней любовью.