Не пошлое

      Стремительно выплывая в реальность, Соло услышал за спиной шумное дыхание кончившего Курякина.              — Блять, Илья! — сразу дёрнулся он, уверенный, что плотно сцеплен, и только потом понял, что зад пуст, не считая вытекающей спермы.       Илья уложил его на спину и накрыл собой, держась на локтях.              — Думал, ты мне доверяешь, — усмехнулся он.       Наполеон расслабленно закрыл глаза, сглотнул и облизал губы.              — Доверяю, Илья.              Курякин носом ткнулся ему во влажный висок, прочертил дорожку по скуле и губами замер на губах.              — Я оправдался за гон? — спросил он с весельем. — Я видел: только что тебе было хорошо.              — Да, Илья.              — Сохранишь ребёнка?              Наполеон покачал головой, усмехнулся.              — Нет, Илья. Правило трёх положительных ответов со мной не сработает.              Он открыл глаза и, превозмогая ленивую апатию, высунулся из-за плеча Курякина, посмотрел на часы и в окно. На улице был всё такой же пасмурный день, их возня продолжалась не больше пятнадцати минут. До клиники ехать около двадцати минут с учётом, что все светофоры будут гореть красным, час на сборы, правда, после секса они могут затянуться и дольше. Значит, ещё около часа на отдых у него есть — хотя бы для того, чтобы вытекла вся сперма.              Наполеон откинул голову обратно на подушку. Курякин всё это время молча наблюдал за ним, не сдвинувшись ни на миллиметр. Во взгляде уже не было довольства, скорее, упрямство и скрываемая обида. Железы прекратили вырабатывать феромоны, член почти опал. Илья испытующе смотрел ещё несколько мгновений, потом наклонил голову и поцеловал. Страстно, отчаянно, бережно и благодарно. Вжался телом в тело, будто заходя на второй раз.              На самом деле он лишь спрашивал, правильно ли понял в первый. Им ли двоим не знать, что язык тел часто расходится со словами вслух.              Наполеон помедлил и ответил — ответил на поцелуй. Обнял, раскрылся. Ласки Ильи стали жарче, но как только воздух снова терпко запах, они оба отстранились. Илья лёг рядом, прикрыл их одеялом, руку положил поверх, туда, где росла жизнь, но будто не нарочно.              — Кто я для тебя, Наполеон? — поглаживая одеяло пальцами, произнёс он. — Кем ты меня считаешь?              Наполеон пожал плечами, дёрнул бровью. Вопрос был слишком сложным, чтобы распутывать его прямо сейчас. Ему казалось, что он во всём признался.              — А я для тебя? — сжульничал он.              — Ты разве ещё не понял? — серьёзно удивился Илья, поправил его кучеряшки. — Я тебя люблю. Хочу, чтобы ты был моим омегой.              — Понял. Но как это произошло? Когда? Ты ведь меня презирал. Считал помехой и хлыщом.              — Было такое, — согласился Курякин. — Ты уделал меня в Берлине, я был зол. У меня тогда сомнения возникли, что в наших досье достоверная информация. Ну не мог меня обставить омега!              Наполеон усмехнулся, вспомнив, как ловко ушёл от погони.              — Но на следующие утро в туалете… там на полу… я почуял, что ты омега: твоя шея была близко, и от тебя пахло. Омегой и этим твоим французским одеколоном… Я разозлился ещё больше! Я бы тебя убил, если бы Олег Викторович заранее не предупредил, что ты мой новый напарник. И потом, в летнем кафе, ты подло проехал катком по всем моим комплексам…              — Ты первый пытался унизить меня, Илья. Свысока своего привилегированного положения безжалостно давил моё самолюбие. Ты сделал мне больно, а я лишь вернул тебе, что тогда чувствовал.              — Прости. В тот момент я не понимал… Теперь вот знаю, как тебя вынудили сотрудничать и почему ты стал лучшим агентом. Ты действительно пережил больше меня, а я молодой идиот. Меня бесили твои костюмы, твои причёски с бриолином, — Курякин для демонстрации сжал кулаки. — Бесило твоё своенравие, твоё вольное следование инструкциям и то, что ты везде ходишь со стаканом виски. Что ты повсюду суёшь нос и пытаешься меня оттеснить, путаешься под ногами. Взбесило, что из-за твоей беспечности сработала сигнализация и нас обнаружили…              — Но я тебя спас, — подняв указательный палец, заметил Наполеон.              — И это меня тоже бесило, — засмеялся Илья. — И слишком маленький мопед, вынуждающий тереться о твой зад, и стоны, когда ты в номере с блондином Винчигуэрра… — Илья сжал кулаки уже не играючи. — Я думал, тебе по правде нравится и ты… не просто жертвовал собой, чтобы спасти наши шкуры.              — Ну, это же я нас подставил на заводе, вот и спасал. Хотя на следующий день дал себя опоить и похитить. Смею предположить, тебя и это вывело из себя. — Наполеон дразняще усмехнулся.              — Да, — закатил глаза Курякин.              — Зачем же бросился меня спасать? Хорошая возможность избавиться от конкурента.              — Русские так не поступают! — вознегодовал Курякин на родном языке, и у Наполеона живот свело от особенно раскатистого «эр». — Ты не был виноват в похищении: нас обоих подставили. Я это знал, а ты… я этого не знал. Я боялся за тебя!              — Боялся? — картинно изумился Наполеон.              — Ты мог расколоться! Выдать детали операции!              — Признаться… меня ни о чём и не спрашивали. Просто мучили.              — Ты мог рыдать, просить пощады, сам всё рассказать, как этот извращенец Руди. Электричество всё-таки! А ты омега!              — Скажи, — Наполеон издевательски прищурился, — сильно разозлился, что я даже в штаны не наделал?              Илья хлопнул глазами.              — А вот и разозлился! Говорю же — боялся за тебя, дурака!              Они поцеловались. На сердце было легко. Беззаботному валянию в кровати можно было предаваться ещё полчаса. Мокрое пятно на простыне только радовало, напоминая о чудесном сексе.              — Наполеон, — держа его за руку, сказал Илья, — только сейчас могу представить, что ты чувствовал в той пыточной. Не физически, а из-за Кевина. Я не знал, но именно в тот момент проникся к тебе уважением. Из-за твоих необделанных штанов, — добавил он веселее. — И в Риме, и в Стамбуле, и в Сан-Паулу ты меня удивлял: самоотверженно лез в логово бандитов, разруливал сложнейшие ситуации, ни в чём не отставал от меня. Я во всём мире не встречал такого храброго и умного омеги. И при этом такого красивого.              — И доступного. Ты ведь считал меня доступным? То твоё непристойное предложение в мою ноябрьскую течку — провести недельку в Рио…              — Все омеги доступны в течку. Особенно неженатые и непомеченные, извини. Ты легко ложился под любого, на кого указывал Уэверли, и даже по собственной инициативе, как с тем Винчигуэрра. Я ревновал. Это ревность мешала мне увидеть, что ты не спишь ни с кем за рамками миссий. Да, решил попытаться: если ты даёшь другим без разбора, с чего бы не дать мне? Но я уже любил тебя, Наполеон! Со всеми твоими масками, эгоизмом, стервозностью, которые я умею читать и отделять от настоящего тебя. Мне нравится в тебе всё!              Илья говорил с такой истовой убеждённостью, так мило сдвигал брови, что Наполеон невольно улыбнулся.              — А как насчёт того, что я уголовник? — поддел он.              Илья часто заморгал, выплывая из своей правдивой одержимости. Смутился, всего на долю секунды.              — Ты же не крадёшь у бедных…              — Просто у них нечего красть, — усмехнулся Соло. Расплёл их пальцы, погладил ладонь Курякина. — Илья, ты тоже мне понравился. Тогда же — когда мелькнул за стеклом в пыточной дяди Руди. Я не знал про твой жучок, а про предательство знал и уже оставил надежду выбраться, мысленно попрощался с Кевином. И вдруг пришёл ты, в одиночку вырубил всю охрану и вызволил меня. Меня, который тебя бесил. Ты пришел на помощь, хотя этого не требовало задание, просто потому, что русский. И я подумал, что недооценил тебя. Благо я такой ротозей и не нашёл датчик в ботинке.              — Я бы и без датчика тебя нашёл. — Илья провёл по его щеке. — Обязательно, Наполеон.              — Зови меня Джеком, если тебе длинно.              — Мне нравится Наполеон — тебе ведь дорого это имя.              Наполеон куснул губу. Поймал ласкающую руку, сжал, рассматривая кожу в мелких светлых волосках, длинные пальцы, аккуратные ногти.              — Ты дорог мне, Илья. Но я не могу быть с тобой, прости. Прости меня.              — Потому что мы разные? — В голосе опять засквозили те самые высокомерные, укоризненные нотки, которые появлялись, когда Ильи был по-детски уязвлён. — Потому что я моложе и гуляю без поводка? Давно хотел рассказать тебе, ковбой… Мне действительно не пришлось хлебнуть фронтовой жизни, идти в бой под грохот артиллерии. Мои ранние годы правда были беззаботными, с морем игрушек, сладостей, поездками на дачу Сталина, отдыхом в «Артеке». Когда началась война, мне ещё не исполнилось десяти. Нашу землю бомбили, альф и некоторых омег повально демобилизовывали. Отца уже арестовали, и мы не знали, какая участь его ждёт… и нас тоже. С каждым днём фашисты приближались к Москве, начинался голод. В октябре меня с младшим братом…              — У тебя есть брат? — перебил Соло.              — Да, альфа, моложе на семь лет… Нас с Митей и дедушку-омегу посадили на поезд, в обычную теплушку, и отправили на Урал. В совершенно незнакомый город, к совершенно незнакомым людям, неизвестно на сколько времени. Была неразбериха — много эвакуированных детей, стариков, взрослых омег. Много слёз, отчаяния, паники.              — Я уверен, ты не плакал. — Наполеон улыбнулся и погладил руку Ильи. Тот отвернулся, брови сомкнулись.              — Плакал. Мне было страшно. Я хотел домой, хотел к родителям. Боялся за них, за себя и брата. Хотел, чтобы Гитлер сдох… Нас распределили по заводам и фабрикам. Я кроил шинели для солдат, потом точил детали для броневиков.              — В десять лет?              — Ну и что? А кто бы работал, если не дети? Совсем маленькие собирали хворост, чистили снег, подавали-подносили, а подростки трудились на производстве. Омегам давали места полегче, а альфы стояли у станков… Мы вернулись домой только летом сорок второго. Я не узнал Москву! Руины, пепелища! Стены нашего дома были посечены снарядами. Папа был беременным… не знаю от кого. Он работал в госпитале, и я там тоже помогал. Насмотрелся всякого. Потом работал на жестяной фабрике, вагоностроительном заводе. Утром ходил в школу, а после почти до полуночи отстаивал смену за конвейером. Зимы были холодными, Митя часто болел, я отдавал ему часть своего дневного пайка. Те самые отцовские друзья, с которыми общался папа, не давали нам умереть с голоду — то пакет крупы дадут, то хлеба, то шмоток сала и дров на растопку. Сам отец уже в лагерях был, мы о нём мало знали.              — А ребёнок? — Наполеон чувствовал, что проникается историей, погружается в своё нелёгкое, но более сытое детство. Илья открывался с неизвестной стороны.              — Умер через два дня… Мы и Митю еле выходили — его случайным осколком ранило, инвалидом стал, почти не ходит… Я тоже много повидал… Город уже не бомбили. Но война шла. Люди умирали от голода, в каждую семью приходили похоронки, погибли два моих дяди, много соседей, парни, с которыми я в одну школу ходил. Друзей, которые чуть старше, призывали в армию. Я бы тоже сбежал на фронт. В партизаны или к полку какому-нибудь прибился бы. Не ради приключений, а чтобы мстить, чтобы очищать нашу землю от фашистской чумы. Война — это не приключение.              Наполеон поймал камень в свой огород. Промолчал. Курякин перехватил его взгляд.              — Извини, я не в обиду тебе. Просто ты как-то сказал, что между нами пропасть, а я говорю, что между нами её нет. Я не терял любимых, не воспитывал в одиночку ребёнка, но я учился, работал, восстанавливал разрушенное хозяйство, был пионером, комсомольцем, теперь вступил в ряды коммунистической партии. У меня была протекция в разведшколе, однако я сам стремился стать лучшим, мне нравится приносить пользу своей стране.              — Я знаю, Илья. Ты и есть лучший. Про «позор отца» я тогда погорячился.              — Да я первым начал нападки, — отмахнулся Илья, сел удобнее, устремил взгляд в стену. — Кстати, моего отца освободили сразу после смерти Сталина. Он не поехал домой — не смог простить папу. Остался в Омске, мы почти не общаемся. Все факты расхищения им государственной казны подтвердились. Он… воровал у бедных.              — О, Илья!.. — Наполеон не нашёлся, что сказать, утешительно тронул за руку. Подвинул пальцы к старым часам на запястье. — Зачем ты носишь их, если больно?              — В память о довоенных днях, когда мы были семьёй. Отец был хорошим, добрым. Любил нас с Митькой. Вот в память о тех временах и ношу, хочу передать своему сыну. — Курякин внезапно перекинул ногу, а потом и вовсе навис, накрыл обоих одеялом. Погладил по кудрям и щекам. — Наполеон, роди мне его. Пожалуйста! Не убивай! Я ждал тебя всю жизнь.              — Илья, ты опять…              — Обещаю, что защищу вас с Кевином, — сказал Илья и, увидев скепсис, не смутился. Заговорил быстро и уверенно: — Я всё устрою. Я прилетел, потому что нашёл способ. Олег, мой начальник… Он мой дядя. Двоюродный брат папы. Это он заменил мне отца, привёл в КГБ и составляет протекцию.              — Что-то такое я подозревал, — пробормотал Соло, удивляясь. Или, вернее, решив, что ничему уже можно не удивляться. Поднял глаза: — Ты ему рассказал?              — Ещё нет. Не упирайся, Наполеон. Расскажу, и он поможет. А если откажется, подключу папу. Папа давно хочет внуков, на меня наседает, на Олега ворчит, что службой меня замучил, омегу найти некогда… Я же единственный альфа в семье, Митька-то инвалид. Но Олег сам намекал, что пора мне жениться. И теперь я нашёл омегу, с которым хочу сделать это. Пусть договаривается с твоим ЦРУ.              — То есть, — выгнул бровь Наполеон, — ты нажалуешься на ЦРУ… папочке и дядюшке?              — Не будь ханжой, ковбой! — Илья игриво тряхнул его за плечи, перекатом поменял их местами. Одеяло сползло. По липкому от спермы и смазки заду побежал холодок. — Дай мне два дня: я поговорю с Олегом. По телефону нельзя, нужна личная встреча. Сегодня же полечу в Москву, а завтра к вечеру получу ответ. Или к утру… Чёртовы часовые пояса!.. Выиграй это время. Я знаю, у тебя это получится. Выиграй, Наполеон. Ты ведь любишь этого ребёнка. Не делай аборт.              Соло театрально вздохнул. Мазнул по сосредоточенному лицу Ильи тяжёлым взглядом, прикусил губу и слез. Нашёл сухое место, сел, поправил под спиной подушку, натянул на пах одеяло и его углом вытер сперму с живота. Просьба была сложной. Он действительно хотел этого ребёнка. Свыкся с ним, сжился, в какой-то степени полюбил, хоть и запрещал себе привыкать. Омежьи инстинкты брали верх над здравым расчётом. К тому же это был ребёнок Ильи, и Илья принял его.              Но был Кевин — любимый сын, единственный родной и близкий человек, который находился под постоянным прицелом зверей из ЦРУ. Эмбрион ещё не был полноценной жизнью, а Кевин был. Рисковать можно своей головой, но ни в коем случае не его. Жизнь, возможно, сохранят, при этом разлучат и не дадут увидеться, в назидание спрячут навсегда. Даже от мысли об этом сердце разрывается, не то что испытать такое на деле: за несколько месяцев тюрьмы чуть с ума не сошёл, думая, где и с кем его малыш. Нет, не для того он десять лет ходил на поводке и давал вытирать о себя ноги, чтобы поставить сына под угрозу.              Но у Ильи есть план, Илье можно доверять, Илья никогда не подводил. Но Илья и действовал часто безрассудно, Илье нечего терять.              Наполеон посмотрел на него, прекрасно зная, что тихо лежащий напарник, а теперь и любовник, даёт ему время на обдумывание. Перевёл взгляд на настенные часы — в запасе оставалось всего семь минут, как вместить в них выбор, от которого зависит судьба трёх… ладно, четырёх людей?              Внизу зазвонил телефон.              Соло с Курякиным переглянулись.              — Сандерс? — встревожился русский.              — Мне многие звонят, большевик, — отшутился Соло, но у самого в грудине ёкнуло. Он спрыгнул с кровати, стал натягивать трусы. — Душ за соседней дверью. Только не задерживайся: мне тоже надо.              Телефон трезвонил. Накинув рубаху, Наполеон выбежал из спальни и спустился в гостиную. Снимая трубку, увидел, что Илья не последовал совету и пришёл за ним, тоже в трусах и майке. Замер у лестницы. Разговор откладывался.              — Алло? — нейтральным тоном спросил Наполеон. По бедру потекла тонкая струйка, живот под засохшей спермой чесался.              — Мистер Соло! — затараторил ломающийся подростковый голос. — С Кевином что-то!              У успевшего выдохнуть Наполеона волосы встали дыбом.              — Авария? — выкрикнул он, вспоминая, что сын впервые сел за руль подаренной машины. В динамике был уличный шум, голоса других мальчишек.              — Нет! Другое! — Парень явно не хотел говорить. — Приезжайте!              — Где он, чёрт?..              — Баскетбольная площадка за церковью…              — Знаю! — перебил Соло. — Уже еду!              — Быстрее!              Наполеон кинул трубку и бросился наверх. Встревоженный Илья уступил дорогу и последовал за ним.              — С Кевином что-то, — бросил на немой вопрос Соло. — Друзья звонили. Не сказали. Чёрт!..              Он влетел в комнату, соображая, что делать. Минуты на поход в душ не имелось, да и вообще часы показывали, что пора отправляться в клинику.              — Чёрт!              Наполеон схватил с пола футболку, вытерся ею во всех местах, застегнул рубаху, которая была на нём надета, влез в штаны, носки и свитер. Курякин одевался с не меньшей армейской выучкой, в считанные секунды оказался готовым. Они синхронно спустились в прихожую, оделись и устремились к гаражу. Спортплощадка находилась в четырёх кварталах, можно было добежать, но на машине всё равно выходило быстрее.              Илья открыл автоматические ворота, Наполеон завёл кадиллак и выехал задним ходом. Сердце колотилось, но руки крепко держали рулевое колесо — шпионское хладнокровие пригодилось. Закрыв гараж, Илья прыгнул на соседнее сиденье и дал отмашку, что дорога свободна. Даже не обсуждалось, что он едет — его помощь была само собой разумеющейся и необходимой.              С лихим разворотом Наполеон рванул с места и понёсся к церкви Доброго Пастыря, за которой местные ребята играли в баскетбол. Рядом располагался маленький парк, а с другого угла пустырь, когда-то бывший автостоянкой.              Они сразу заметили толпу, собравшуюся на жухлых газонах вокруг площадки. Человек двадцать, в основном подростки, среди которых Соло узнал друзей сына. Зеваки с интересом смотрели на что-то внутри огораживающей пятачок сетки, выкрикивали и смеялись, некоторые кидали туда палки и бумажные стаканчики от кофе. Мустанг ярко-красным сверкающим пятном стоял на обочине в ряду подержанных авто.              Когда подъехали вплотную, стало ясно, что толпа наблюдает вовсе не за баскетбольным матчем — внутри сетки метался всего один человек. Кидался на преграду, словно бешеный зверь, на летящие в него предметы не реагировал. Цеплялся за проволоку, пробуя сломать.              — Кевин! — воскликнул Соло и мгновенно выскочил из машины, растолкал людей.       В несколько шагов очутился перед сыном. Тот, будто не узнав, с силой плечом впечатался в сетку, аж зазвенели металлические элементы. Глаза были красными и остекленевшими, рот перекошен, на скулах царапины. Куртка порвалась, из дыр торчали белые волокна утеплителя. Штаны под ширинкой бугрились. Кевин рыкнул и протаранил забор ещё раз, с намерением достать наблюдателя, от него резко пахнуло… альфьими феромонами. Толпа заулюлюкала.              — У него гон, — произнёс возникший рядом Курякин то, что Наполеон уже понял. — Надо уводить его.              — Сэр, — в тот же момент подбежал один из приятелей сына, альфа Бен, — у Кевина это внезапно началось. Он приехал на тачке, красовался, потом мы поехали кататься все вместе, впятером. В кафешке были, гамбургеров за день рождения съели с колой, потом приехали сюда, играли. А потом Кевин вдруг на Бобби бросился, повалил прямо на площадке… и чуть его… ну, что-то хотел с ним сделать…              Бен только притворялся непосвящённым в отношения альф и омег, возможно, стеснялся взрослого человека, возможно, выгораживал себя и других парней. Они могли, например, подзуживать Кевина к сексу с симпатичным ему омегой. А может, Кевин сам рьяно надеялся на перепих, приехав на крутой тачке. Сейчас это было неважно.              Кевин продолжал рваться наружу, рычал. Сетка исходила звоном, зрители ржали.              — Мы вытащили Бобби и закрыли Кевина там, чтобы он не напал ни на кого, — сообщил Бен, покосился на Курякина, — а потом позвонили вам домой.              Наполеон ринулся к закрытой на задвижку двери из такой же сетки. Илья удержал его.              — Если позволишь, сначала войду я. Кевин сейчас тебя не узнает, у него одна цель — найти омегу, он всё сметёт, ты не справишься. Нужен сильный альфа.              — Хорошо, — дал себя убедить Наполеон. Подсознательно не желал подпускать к ребёнку никого, но поддался голосу разума. — Подавители есть?              — Да, — Илья вынул из кармана коробку, отдал. Слабо улыбнулся: — Теперь они мне не понадобятся. — Не увидев веселья, он погладил по скуле. — Наполеон… не волнуйся, у юных альф часто случается гон. Это гормоны. У меня такое было, я помню, что делать.              — Спасибо, — вздохнул Наполеон, и Илья, отодвинув щеколду, прошёл на площадку.       Кевин зарычал и мигом бросился на него… вернее, мимо него в открывшуюся дверь, но русский силач ловко поймал его, прижал спиной к груди, обхватил могучими лапищами, фиксируя руки. Кевин брыкался, бил головой, издавал нечленораздельные ругательства, проявляя неведомую до этого дикую силу, но одолеть кагэбэшного робота, конечно, не мог. Вместе с тем Илья держал его даже как-то бережно.              Наполеон подскочил к ним. Непослушными пальцами выколупал две таблетки.              — Сынок, всё будет хорошо. Я здесь, с тобой. Проглоти таблетки, они помогут.              Кевин ответил злобным рыком, лягнулся, попадая по лодыжке. Соло проигнорировал боль и приставил ладонь к его рту и впихнул подавители. Откуда-то взявшийся альфа в униформе священника подал откупоренную пластиковую бутылку с водой. Наполеон взял и немедленно поднёс к губам мечущегося сына, которые Илья закрывал ладонью.              — Пей, Кевин, пожалуйста.              Кевин под давлением Курякина, разжавшего ему челюсти, сделал несколько глотков.              — Молодец, — Наполеон погладил его по волосам, вернул бутылку священнику, сопроводив благодарным взглядом. Поднял глаза на Илью. — Таблетки подействуют нескоро. Надо его куда-то увести. — Он обернулся на машины, толпу, здания, ища укрытие. — Или попробуем довезти до дома? Удержишь?              — Ты сомневаешься во мне, ковбой? — хмыкнул Илья, нейтрализуя все тычки перевозбуждённого парня. — Удержу. Но Кевину сейчас нужна другого рода помощь.              — Согласен, — проявил альфью солидарность священник. — Пойдёмте в храм, я выделю вам комнату, дождётесь там.              — Ведите, — сказал Курякин.       Наполеон предпочёл не спорить. Он много знал об альфах, но альфы знали о своём организме больше. Они вышли из клетки, направились к дверям невысокой кирпичной церкви. Священник шёл первым, за ним, крепко сжимая упирающегося и вопящего Кевина, практически неся его, двигался русский, Соло замыкал. Любопытные поспешили было за ними, и Наполеону пришлось их отсечь. Грозного взгляда хватило, чтобы мелкота убралась восвояси. Некоторые вернулись на площадку.              Священник провёл в короткий коридорчик служебных помещений, распахнул низкую дверь и, как только Курякин внёс туда Кевина, захлопнул. Наполеон успел рассмотреть только светлый квадрат окна, стол под ним и старый накрытый клетчатым пледом диван сбоку.              — Простите, мистер…              — Соло. Там мой сын.              — Мистер Соло, — добродушно улыбнулся священник, — вам лучше оставить их одних. Вы в положении, у вас сейчас своеобразный запах, не смущайте им своего мальчика. Ваш альфа справится, он похож на надёжного человека.              Наполеон отступил.              — Он такой. Спасибо, падре.              — Кофе?              — Нет, благодарю.              Священник кивнул в знак понимания и молча удалился. Наполеон постоял, прислушиваясь к невнятным звукам за дверью комнаты, потом вышел в основной зал церкви. Сел на скамейку. В бога он всерьёз не верил, просто хотел отдохнуть и подумать. Как-то так вышло, что сегодня он, высококлассный агент, циничный омега и любящий папа, запутался. В чувствах, в мыслях, страхах и желаниях. Одно было ясно совершенно точно — в клинику он опоздал. За окнами темнело, а значит, его временной промежуток истекал.              Второе, что волновало: уловить запах беременности и соотнести его с запахом Ильи смог первый попавшийся альфа, следовательно, Сандерсу, у которого глаз намётан на постоянную слежку, потребуется на это всего пара секунд. Ну и третье — это Илья. Просто Илья. Альфа, которого он ждал долгих семнадцать лет.              Наполеон не знал, что со всем этим делать и что теперь будет. Ничего хорошего ожидать не приходилось, правда, хотелось всё видеть в светлых тонах, жить без постоянного страха. Ради этого даже стать законопослушным, каким-нибудь клерком или экскурсоводом. Пусть и продолжить службу в Управлении, мотаться по миру, красть чужие секреты для правительства своей страны, но при этом иметь надёжный тыл, твёрдо стоять на ногах и не чувствовать строгого ошейника.