Лимбическая система

Рицу проснулся и обнаружил, что в голове у него — каша, а на руках — бардак. Вот так просто: полнейшая чепуха. За окном занимался тёмно-оранжевый рассвет. — Шо, — позвал он тихонько — так, что едва дрогнул воздух. — Шо, — одеяло под его рукой заворочалось; сердце Рицу пропустило облегчённый удар. Хорошо; он не умер. Прекрасно; он не ушёл. Где-то по задней стенке черепа потёрли наждачкой. — Шо, — Рицу невесомо коснулся его плеча и почему-то не решился потрясти. — Проснись. Шо. Пожалуйста… Шо сонно повернулся, потирая глаза, и посмотрел на него своей голубой хлябью: Рицу всмотрелся в ответ. Даже если бы и хотел, он бы не дотянулся до его лица рукой; до этих изгибов; до этого излома — — Что случилось? — его голос не сразу захватился барабанными перепонками. Странно. Окна затряс ветер. — Обними меня, — Рицу заговорил — и тут же замолчал; он сам звучал как испорченная плёнка. — Мне страшно. Когда Шо потянул его на себя, Рицу, к своему ужасу, ничего не почувствовал. Он хотел бы запаниковать, но ил не поднялся с нутра; он только накрыл ладонями острые лопатки и замолчал. Ему нужно было бы расстроиться — но вместо этого в голове заклубился плотный туман иприта. Шо его обнимал, и с каждой секундой внутри Рицу что-то умирало. Так и началось тревожное утро двадцатого апреля; так и продолжилось чередой таких же поганых утр. Рицу, впрочем, было промораживающе всё равно.

***

От взгляда на еду Рицу тошнило. Он возил вилкой по жирному рису и отламывал кусок котлеты — маленький, под птичий клюв — но никак не решался съесть. Рис был слишком липким; котлета — слишком мясной. Рицу попытался выпить хотя бы стакан воды, но его хватило ровно на один глоток; в горле отдало гнилью. Тарелка отправилась под плёнку и в холодильник. На кухню прогремел Шо: — Тебе нужно поесть, — он придвинул стул к кухонным полкам, — хлопья будешь? Рицу тихо промычал: — Я уже поел, — и дополнил: — котлету. И рис. Выудив с полки пачку кукурузных хлопьев, Шо откинул голову и посмотрел в раковину. Протяжно моргнул. Вздохнул: — Я ведь сейчас буду доставать молоко, — он опустил руку на холодильник, — и увижу там поколупанный завтрак, да? — Рицу ничего не ответил; даже не отвёл глаз. Да: так оно и было. Да: он соврал. Да: он не ощущал никакого внутреннего противоречия. — Давай бутерброд хотя бы, — Шо всё ещё рылся в холодильнике. Его голос был очень тихим; звук двигаемой бутылочки соуса — не в пример громовым. — Тебе же сегодня на весь день в вуз, ты же знаешь. Нельзя весь день не есть. — Нельзя, — повторил он эхом. От мысли от бутерброде у него перекрутились в морские узлы кишки. — Я не голодный. Это словно бы даже не покинуло его рта: Шо достал кусок сыра и порезал его на ломтики. Порезал. Ножом. Лезвие так красиво входило в эту желтоватую плоть, так плавно, так аккуратно, словно в этом и было предназначение вселенной — резать сыр; и судьбою Рицу был назначен наблюдателем, был назначен созерцать этот божественный процесс, отмечать блеск металла и острость кромки, делать пометки, выводить формулы, и в этом кратком миге — — Поешь хотя бы на улице, — Шо толкнул к нему тарелку и звякнул ложкой о пустую свою. — Меня не будет до семи. Тебя забрать? — Рицу на момент встретился с его голубым взглядом, и вдруг ему стало стыдно — обжигающе стыдно; отвратительно позорно. В другое время он бы с радостью согласился; в другое время он бы вышел после учебного дня и сел бы к Шо в машину, и они бы заехали куда-нибудь поесть, или погулять, или в кино, и по окнам бы бил мелкий дождь; но не сейчас. Сейчас у него в животе менялось внутреннее устройство. — Нет, — он взял в руки бутерброд, — меня попросили съездить в другой корпус. Я не смогу, — откусил. Сыр во рту чувствовался каким-то диковинным клеем. — Как скажешь, — Шо улыбнулся, и в комнате стало отчего-то светлей; он наклонился и поцеловал Рицу в лоб. — До вечера. Люблю тебя, — и упорхнул быстрее, чем Рицу успел осознать поцелуй. Он повёл плечами, сделал ещё укус и уронил остатки в мусорку: сегодня и правда будет очень тяжёлый день.

***

Спускаясь по лестнице, Рицу вслушивался в отражение своих шагов. Тук-тук; кроссовки погано реверберировали и погано резонировали с его расстроенным станом. С серой стены на него смотрел лупоглазый господь бог, и до занятий оставалось полтора часа. Рицу проверил почту: ничего. Посмотрел в бездонное брюхо ящика: пустота. Может, Шо забрал первым; может, ничего и не приходило. Каким-то неосознанным, почти что по-звериному инстинктивным движением Рицу выключил телефон и закинул его подальше в сумку, под бумаги и тетради, под ежедневник, под какую-то стылую дымку этого странного дня; он об этом пожалеет. Он об этом точно пожалеет; подъездная дверь громогласно за ним закрылась, и Рицу повернул не направо, как ему надо бы, а налево. Плевать: лучшему студенту простят один небольшой прогул. Чихать: может, никто и не заметит. Впрочем, задумался Рицу, выстукивая марш по хрустким листьям, — даже если и заметит, ему до этого нет абсолютно никакого дела.