Лимбическая система

Мимо него по улице тянулись люди, множество разных людей: у них у всех, несомненно, были очень красивые лица и красные от солнца щёки, но Рицу ничего не мог разглядеть. Куда он глядел — там была паршиво смешанная масляная краска: всё небо было в каких-то глупых разводах. Рицу прикрыл глаза и слишком явственно ощутил свои трепещущие ресницы. Нет: так даже хуже. Лучше уж смотреть — и ничего не видеть. Он тихо сел в автобус и тихо же заплатил за проезд. Весь мир был тихим: Рицу прислонился к холодному стеклу и на момент задумался. Куда он вообще ехал? На какой автобус сел? Под табло висела табличка: 24. Двадцать четыре — смешное число. Есть ли вообще такое, или какой-то шутник его выдумал и наклеил вместо настоящего и живого? Рицу попытался представить в голове человека, который мог бы заниматься такой беспросветной чушью, и не смог — из ушей у него вытек кондесат. Мозг заклубился парами ядовитого газа. Если не знаешь, куда едешь, как решить, когда выходить? Рицу посмотрел в окно: там были дома и деревья. Были они там и через пять минут, и через десять, и двадцать: неужели весь их город — это сплошные дома и деревья в разных сочетаниях? Не может такого быть; не бывает таких городов. Но всё-таки если… — Дом культуры, — диктор вполз в его голову совершенно бесцеремонно. Рицу поднялся и спустился по ступенькам; автобус уехал. Вокруг и правда были сплошные дома и деревья, дома и деревья, дома, деревья и люди; и только он среди них казался абсолютно, бескомпромиссно чужим. Ну что же: Рицу топнул ногой по асфальту. Асфальт послушно ему отвибрировал; куда теперь?

***

Не то чтобы Рицу курил. Не то чтобы он сейчас выуживал из кармана серебристую пачку и откидывал крышку; это всё делал не он. Не он полыхал зажигалкой, не он обхватывал сигарету губами, не он затягивался и выпускал в ночное небо серый дым — это всё происходило с кем-то ещё в совсем другом мире. Настоящий Рицу сейчас был сверчком в древесной кроне и запоздалой птичкой на балконе. А этот лже-Рицу, конечно, сейчас скуривал одну за одну, одну за другой, быстро и расточительно. Сколько было времени? В апреле темнеет часов в восемь — значит, как минимум девять. Автобусы перестанут ходить через час, через два уйдёт последний троллейбус, и ему останется идти пешком. А где он вообще? Хороший вопрос: Рицу оглянулся, но этот двор был таким же, как и десятки других. Рицу много дворов видел в своей жизни: этот вряд ли мог бы привнести в его опыт что-то новое. Где он вообще жил? Пустая пачка улетела в мусорку и громогласно зашуршала. Рицу потянулся и заскользил к остановке. Конечно, можно было включить телефон и найтись на картах; можно было позвонить Шо. Но пока у него был выключен телефон, он словно бы не совсем жил в этом мире; скорее в каком-то диковинном сне, и у него не было никаких обязанностей, и никому не приходилось ничего объяснять. Разумеется, когда он придёт домой, его ждёт тяжёлый разговор. Неприятный разговор. Возможно, даже ссора: сейчас это казалось таким далёким, что и не заслуживало траты мозговых ресурсов. К его ногам подъехал автобус. Рицу ехал совершенно один, и за окном скользил ночной город: на этот раз он состоял из фонарей и неона. Он не был уверен, на какой остановке ему выходить, где его дом, но надеялся, что чутьё подскажет; мышечная память. Ресницы дрожали. Трепетали. Слишком чётко; он сам был — ресницы, и всё его тело — тонкие чёрные ресницы. Дорога «домой» вилась по тихой лесополосе. Ходил ли он здесь раньше? Знакомо ли ему это место? Непонятно; под ногами ломались высохшие ветки. Рицу казалось, что, наверное, ходить ночью по лесополосе — плохая идея, что сзади может подойти нехороший человек и занести над головой арматуру или, может быть, бейсбольную битву, или вообще наставить обрез — но ничего из этого не дёргало нити его нервов. Ничего. Абсолютно ничего. Холод и пустота; вдалеке показался громадный серый дом. Его? Скорее всего; отсюда же он уходил утром. Утром? Это всё было так давно, подумал Рицу — и открыл тяжёлую подъездную дверь. Она закрылась с таким же стуком, как и в прошлый раз: наверняка разорвала бы барабанные перепонки, если бы была чуть громче. Тёмные лестничные пролёты. Пробивающийся через щели свет. Его этаж; его ли? Ключ вошёл в скважину — его. Он тихо, как мог, прикрыл дверь и сбросил кроссовки; даже не оборачивался. До прорыва реального мира оставалось всего несколько секунд. — Рицу, — Шо плакал; Рицу дёрнулся. Он плакал. Он точно плакал. — Где ты был? Нужно правильно подбирать слова. — Гулял, — Рицу всё ещё не оборачивался. Если он обернётся, его поглотит пустота. — В городе. Курил, — сзади раздался какой-то нечленораздельный звук. — У тебя был выключен телефон, — да — это так. Внутри у Рицу клубился странный туман. — Да, — глоток. — Разрядился. Извини. Извинения были плохими: сухими и ломкими, валились шелухой, засыпали весь пол; Рицу прикрыл глаза. Ему было всё равно. — Я пойду спать, — он разогнулся, и в коридоре вдруг повис абсолютный ноль. — Всё в порядке. Извини. Рицу и правда был блестящим студентом: откладывать проблемы на потом он умел не менее превосходно. Под закрытыми веками скапливался смоляной дым.