Секс по дружбе

      Эдд стонет долго, громко, красиво. Его стоны тонут в придыханиях, его вскрики утопают в немом скулёже. Лицо Эдда краснеет, его брови выгибаются жалобным домиком, его рот открыт широко, губы перепачканы кровью и слюной, он еле дышит. Его вихрастые волосы прилипли к намокшему лбу, его ресницы подрагивают от каждого толчка, его коробит. Его грудь мокрая и блестящая от света яркой луны; от него приятно пахнет какими-то цветочными духами, что выветривались с потом. Когда Эдд седлает бёдра лучшего друга, он становится ещё красивее: видны болезненно красивые рёбра и ключицы, торчат проколотые соски, просматривается в темноте комнаты знак бесконечности на одной из грудей. Его талия почти девчачья, его тазовые косточки мозолями напирают на глаза, его худые ноги сводят с ума. А руки, о эти руки, которые Мэтт никогда не перестанет целовать. И прямо сейчас он вновь их целует: начинает с пальчиков и доходит до шеи, и тут его вновь бьёт по лицу реальность. Грубые тёмные засосы на такой манящей шее, зверские укусы на перекате плеча и шеи, мелкие царапины на плече — всё это не его, не Мэтта метки. Это следы бойфренда Эдда, с которым Гулд опять поссорился.       Мэтт наконец снимает пелену страсти с глаз и смотрит на Эдда иным взглядом: взглядом тоски и обиды. Харгрэйвс, будучи другом брюнета, всегда выручал последнего. Сначала это была домашка, потом деньги, а после дело дошло и до любви. Объятия, прикосновения, поцелуи, прелюдии, минет, римминг, растяжка и сам секс — всё это они разделили вдвоём. А после, когда у Эдда появился постоянный партнёр, Мэтт начал ревновать. Ещё позже он попытался наладить свою личную жизнь. Ещё спустя некоторое время он влюбился. В Эдда. В своего первого и, ныне, единственного. Никто ему не был нужен, кроме Гулда. Однако последний не спешил отвечать своему лучшему другу взаимностью. Потому что Мэтт всегда для него был только «лучшим другом».       Мэтт цыкает, валит друга на спину, выходит из него, резко переворачивает на живот и входит. Толчки резкие, грубые, глубокие. Мэтт знает, что Эдд любит, когда над ним доминируют, ещё больше он любит жестокий и грубый секс. И Харгрэйвс был бы рад отыметь Гулда так, чтобы тот не смог ходить больше никогда, но Эдд всё ещё в отношениях…       Эдд не был шлюхой, изменником, нет. Он просто был падок на секс. По крайней мере, так считал сам Мэтт. И он же обожал эту черту в Эдде больше всего: его энергичность, постоянную готовность, его сексуальный голод. Эдд был не просто его любовью, но и главным объектом вожделения. Пока другие парни дрочили на журналы Playboy, что затесались у их отцов под шкафом, Мэтт дрочил на Эдда. И когда они были вместе, и когда они были порознь.       Гулд кричит, срывая голос. Мэтту кажется, что он достаёт до самых гланд друга. Он не видит похотливый и довольный взгляд, но он чувствует его. Он чувствует, как Эдд ему отдаётся. Ещё одна черта, которая сводила Харгрэйвса с ума, это то, что его лучший друг полностью отдаётся во время секса. Он не имитирует удовольствие, а получает и наслаждается им; он не вредничает в повиновениях, а подчиняется и выполняет всё, что его просит сделать партнёр. И от этого Мэтту ещё более не по себе.       Он давит на худую талию, почти вдавливая её в кровать, и тянет голову с тёмными завитушками на себя. Он знает, что в таком положении Эдд почти не может дышать, но в этой же самой позе Харгрэйвс попадает по самой чувствительной точке своего лучшего друга. — Мэтт, глубоко! Мне… мн-х, мне… ах! мне боль… больно!       Но Мэтт знает, что Эдду не больно. Ему очень даже хорошо, он просто симулянт. Он знает, что прямо сейчас Гулд трётся сосками о шершавое одеяло; знает, что его кадык сместился ниже, из-за чего Эдд может в таком положении спокойно отсосать; знает, что Эдд не может кончить из-за бужа. Знает и…       …и смотрит на истерзанную шею, на искусанный загривок, на поцарапанные лопатки. Смотрит и хочет также. Хочет, чтобы Гулд также носил и не скрывал его метки. Хочет, чтобы Эдд наконец бросил этого мудака. Хочет, чтобы Эдд его полюбил. Хочет, но…       Мэтт говорит себе, что он не может, но в следующее мгновение он выходит из друга и принимается судорожно и голодно целовать его спину. По выпирающему позвоночнику бежит дрожь, и Харгрэйвс видит её. Точно также, как и видит почти сошедший засос бойфренда Эдда. В следующее мгновение он не долго думает и ставит поверх почти зажившего засоса свой — большой и яркий. Он целует лопатки и царапает их зубами. Он доходит до плечей и перекатов между ними и шеей и вновь осыпает их поцелуями. В следующее мгновение он вгрызается и в плечи, и в перекаты и в шею; он кусает до крови; он впивается до металлического привкуса во рту; до резкого запаха в застоявшемся воздухе. — Ах, Мэтт, — громко кричит Гулд и тянется к своему члену, но его руку останавливают на пол пути и припечатывают смертельной хваткой к кровати. — Мэ… что ты, ах! делаешь?! Мэтт, прекрати! Кевин убьёт меня!       Но Мэтту уже плевать на возмущения его лучшего друга, на его парня и на то, что может случится после. Прямо сейчас этот брюнет его. Прямо сейчас он отдаётся ему, Мэтту.       Харгрэйвс не соображает: он вновь входит в своего друга резким толчком, задаёт бешенный темп; он целует и тут же кусает всевозможные участки тела; он царапает рёбра и соски своими кривыми ногтями; он слышит стоны, крики, хрипы. Тело под ним изворачивается в противоречивых чувствах: Эдд теряется в боли и удовольствии; Гулд не знает обидно ему, или стыдно. Он пытается вырваться, даже случайно царапает Мэтта по щеке, но вместо свободы его вновь переворачивают на спину, трахают глубокими и болезненными до крови толчками. Его спину исследуют родные, но грубые в этот самый момент руки. Его член трётся о чужой рельефный пресс, его соски болят от трения об широкую грудь Мэтта. На глаза наворачиваются слёзы, и Эдд не понимает, хорошо ли ему в этот самый момент, или ему уже не так уж и наплевать на свои отношения.       Когда Мэтт входит плотным толчком в последний раз, он кусает ебучую татуировку бесконечности на такой родной груди и сжимает чужие тощие бёдра до синяков. Эдд же громко всхлипывает и плотнее сжимает собственные ноги на чужой талии: его настигает болезненный из-за бужа оргазм.       Когда Мэтт выходит, Гулда всё ещё потрясывает. По его щекам текут крупные слёзы, из укусов и царапин выступают капельки крови. Он смотрит своим потерянным взглядом в голубые глаза напротив и теряется ещё больше: никакой страсти и ненависти в них не было, только сожаления и ещё что-то; что-то, что не дано понять Гулду, потому что он не знает этого чувства в полной мере.       Из уретры выскальзывает буж, спустя несколько мгновений вытекает сперма, которую Мэтт тут же вытирает салфеткой. Он же обрабатывает укусы и царапины наспех найденной перекисью. Он же обтирает Эдда от пота и собирает салфеткой его слёзы. Он же натягивает на своего лучшего друга немного промокшее от пота одеяло. Он же обнимает Гулда. И Эдд не понимает этой перемены в настроении, но ещё больше он не понимает, что ему делать дальше, когда на его теле метки не только одного человека, но и его лучшего друга. Гулд хочет плакать, но не знает почему. Он хочет кричать, но голос пропал. — Мэтт, почему ты… — шепчет он хриплым голосом, утыкаясь носом в плечо, что всегда служило жилеткой для слёз. — Потому ты мне нравишься, — перебивает своего друга Харгрэйвс и берёт худое лицо в обе руки. — Потому что я ревную, потому что я завидую, потому что я волнуюсь, потому что ты мне дорог, потому что я люблю тебя. Мне противно и тошно, что я для тебя лишь друг по сексу и жилетка для слёз, но я люблю тебя. Мне горько признавать, что ты та ещё блядь, но я люблю тебя. Мне ненавистно, что ты не видишь ничего дальше собственного носа, но я люблю тебя. Потому что я тебя люблю, Эдд. Но мои чувства не взаимны.       И это верно, так как в следующее мгновение Эдд отталкивает лучшего друга от себя, с трудом поднимается с кровати и бредёт в ванную комнату, где он отчаянно пытается смыть с себя только что намазанный на него им же самим позор.       Мэтт закусывает губу и бьёт рукой по кровати, потом ещё и ещё раз. Он сдерживает животное бешенство, но в итоге так и бьёт кулаком по стене, сбивая костяшки в кровь.

***

— Он бросил меня, а мне так хочется трахаться.       Мэтт цыкает и уже с фальшивым презрением смотрит на лучшего друга. — Заходи.