Секс по дружбе

      Мэтт пару раз перевернулся на диване и вновь уткнулся в одну-единственную точку в потолке. Она, словно магнитом, притягивала его внимание и не давала тревожному уму уснуть. Мысли коварно ковырялись ложечкой в его голове, от чего виски болели, а в затылке тянуло неприятной болью. Где он? Почему всё ещё не пришёл? Уже так поздно, а Эдд ещё не переступал порога их квартиры, которую они снимают уже несколько месяцев.       Почему он задерживается? Неужто опять решил ночевать у своего парня, ничего не сказав Мэтту? Если так, то Харгрэйвс обиделся. Весь и полностью. Просил же столько раз, хотя бы СМСку в три слова написать: «Ночую вне дома». Мэтт же поймёт. Всё поймёт. Но нет же, надо мучать его догадками и дурными мыслями, которые никогда не делали лучше. Мэтт, к слову, тоже не лучше: мог бы позвонить, написать, хотя бы в соц. сети сообщение чиркнуть. Нет, он тоже гордый. Разве он виноват, что ему приходится бороться с ужасными мыслями? Нет, ни капельки не он. Два упёртых барана, ей Богу.       Но тут замок квартиры щёлкает в мрачной тишине, и через пару секунд в коридоре зажигается свет. Эдд бормочет под нос что-то невнятное, словно говорит со своими внутренними чертями. Мэтт уверен, что с чертями, ведь именно из-за них Гулд иногда становится невыносимым. Мэтт стонет в себя: невероятно невыносимым! Однако Мэтт не спешит бросится к другу: он всё также лежит на диване и сверлит потолок, с которого сошёл седьмой пот. Пусть теперь Эдд помучается.       Гулд оставляет одежду в коридоре и тихой, но скрипучей поступью проходит в глубь их квартиры. Он замечает длинный, расплывчатый силуэт в темноте и невольно улыбается. — Мэтт, ты спишь?       Но Мэтт не отвечает. Он лежит с открытыми глазами, но Эдд этого не видит. Харгрэйвс всё строит свои козни, растягивает свою паучьи сети, в которые Эдд обязан попасть. И он попадает: брюнет делает пару уверенных шагов в сторону друга и совершенно не ожидает, когда Мэтт хватает его за руку и тянет на себя. Он по привычке смущается, но тут же смеётся, когда в чёлку зарывается знакомый острый нос. — Ну ты и лис, — хохочет Эдд и льнёт к своему другу. Знакомое тепло быстро растекается по его телу и приятно греет сердце. — Почему так долго? — стонет Мэтт и по-доброму треплет короткие волосы. — На работе был завал, а ещё Нейтон хотел со мной встретиться. Пришлось после работы нестись к нему. — Понятно, — выдыхает Мэтт и зарывается всей пятернёй в каштановые волосы. Они пахнут совсем не каштанами, но почему-то в голове Мэтт рисует себе именно этот запах. А ещё они такие мягкие… как… это не вата, не шёлк, но что-то очень мягкое. Словно… кошачья шерсть! — Почему вернулся? — Не хотел оставаться у Нейтона. Да и у нас был уговор, что сегодня я ночую дома.       Мэтт смотрит тусклым из-за плохого освещения взглядом на своего друга и улыбается той мысли, что эта квартирка, пусть и пошарпанная, и небольшая, но дом. Для него и для его друга. Что может быть лучше?       Мэтт понимает, что ничего, поэтому крепко-крепко обнимает Гулда и шепчет ему на ухо, что он самый лучший друг, которого Харгрэйвс только встречал в жизни. Эдд смеётся своим заразительным, звонким смехом, и жизнь в этот момент наполняется новыми, яркими, но такими родными и тёплыми красками.       Действительно, что может быть лучше дружбы? Такой чистой и искренней, где вы можете не скрывать своих чувств и всегда прийти за любовью. Неиссякаемой любовью!       Эдд тоже понимает, что никого, кроме лучшего друга, он не будет любить так сильно, как любит его. Этой порой детской, но настоящей любовью.       Они оба вымотались за этот день, устали от различных потоков мыслей, и потому делят на двоих один выдох и засыпают самым безмятежным сном.