Люди и манекены

Шершень всё думал… Вообще-то, много было такого, из-за чего Розка им восхищался. Поэтический талант, к примеру. Да и сам он, когда, бывало, впадал в очередную кручину, глубокую, как глотки саратовских шлюх на трассе в Котельниках, и начинал заниматься самоедством, никогда в этом плане говном себя не считал. Не то чтобы у него было мало причин считать себя говном. Не то чтобы он был настолько близко знаком со всякими там шлюхами из Саратова и реально исследовал глубину их глоток. Не то чтобы он вообще бывал в Котельниках. Просто у него фантазия хорошая. Это, кстати, Розка в нём тоже ценил. Да и потом, музыка. Если дело касалось музыки, Шершень никогда не ленился. И слух имел. Не абсолютный конечно, но вполне приемлемый, такой, что Катюшу без инструмента мог запросто и довольно чисто напеть (голос, правда, скрипучий, но тут уж ничего не поделаешь). Спасибо дедушке и его армейскому ремню. Психику испортил, зато музыке выучил. Ребёнок — он нихера не понимает на самом деле, чё ему там в жизни нужно, поэтому в таком деле как музыка или там… балет какой-нибудь — без принуждения никак. Ну или почти никак. Не то чтобы Шершень знал, чё у них там в балете творится. Но сколько бы Розка ни кричал о его талантах, Шершень всё равно читал между строк: «Музыкант ты конечно хороший, блин, но как друг… все мозги мне нахрен выеб уже», — а иногда даже: «Нахрена я вообще согласился с тобой комнатушку эту делить, долбонавт ты конченый!» Вполне возможно, что последняя фраза реально имела место быть, но потерялась где-то на задворках сознания, пока упившийся в зюзю Шершень с языком набок валялся на полу, а злой как чёрт Роза оттирал диван от блевотины. Это было довольно ласково. Розка ещё и не такое мог сказать. Мог даже побить — и, в общем-то, правильно: как и в случае с дедушкой, такие методы иногда очень даже работали, но действие их, как правило, имело огорчающе непродолжительный эффект. В один из дождливых майских понедельников Шершень долго взвешивал свои достоинства и недостатки на весах Маат, пока самому от себя не стало противно. И так противно, что в итоге он повис на гитарном кабеле, как марионетка раскачиваясь и дёргаясь в воздухе и задевая ногами повалившуюся табуретку. В конце концов, кто-то же должен был прекратить эти мучения немощной клячи. Ну правда, ему едва за двадцать, а он чувствал себя на все девяносто. «Да? А ведёшь себя, как десятилетний долбозвон!» — добавил бы, наверное, Розка. Розка тогда с халтуры, как специально, рано вернулся. Ну и спас его — идиот. Если говорить о Розке, он, конечно, человек. С большой буквы — Человек. А Шершень… Шершень — так, пародия на человека, манекен. Такие не живут, такие только в витрине стоят, пока на них все глазеют, и то не на них, а на шмотьё ихнее. Или на столе лежат в виде наглядного пособия, пока им будущие спасатели, врачи и прочие настоящие человеки делают искусственное дыхание. Когда по лицу прилетело кабелем, мощно, прямо самой тяжёлой его частью, металлической, из глаз брызнули слёзы — просто банальная реакция на физическое раздражение, Шершень не был нытиком. Он даже не успел закрыться. Ему рассекло бровь и немного возле носа. Роза вышвырнул кабель в душно воняющее маем окно и заметался по комнате. В голове что-то неприятно гудело, и сквозь мерзкий гул Шершень отчётливо слышал, как Розка шмыгает носом. Упёк Розка его всё-таки в психушку тогда. Ну как упёк — сам не понял, что сделал. Вызвал скорую, испугался, что дружок сознание теряет, а дружка — в дурку, в отделение первого эпизода. — Долбонавт ты, сука, конченый, Шершняга, — повторял Розка всю дорогу, пока они ехали в скорой. Тихо, спокойно, без привычной бойкости. — Всё нормально же, блин, было, завязал же по всем фронтам, улыбался, вон, вчера… Вчера, блин, улыбался, Шершняга! — Шершень предусмотрительно не стал говорить, чем была вызвана его вчерашняя улыбка. — Чё на тебя нашло-то сегодня? Шершень… ну ты чё вообще? Ты же, блин… Ты же мне, блин, дорог, как я не знаю… Розка до боли сжал его руку и зажмурил глаза, будто изо всех сил сдерживая слёзы. Шершень цокнул языком и отвернулся. Ну что ещё за телячьи нежности — скажите, куда блевать. Сколько раз они ссорились на почве того самого — даже вспомнить страшно. Нет, как раз не ссоры, а пережитые бэдтрипы. Ссоры — просто как лайтовое их продолжение. И Розка бил его по щекам, намеренно сильно, со всей дури, силясь не то вытащить с того света, не то вправить мозги. А иногда — не только по щекам. И всякий раз он, скручиваясь от боли в три погибели, спрашивал у Розки: «Вот подохну, что ты будешь делать?» А тот отвечал со злости: «Ничего. Погрущу и дальше жить буду. И нового барабанщика найду», — и куда-то уходил. На балкон, курить, чаще всего. Ну «дальше» и дальше… и что? И хорошо. А сейчас-то чего развёл: «дорог, как я не знаю»? Жалко стало? Или любовь великая у него вдруг нарисовалась?