Люди и манекены

— Роза… кошка, лес… чё-то там ещё… А, часы! Больше не помню. — Ну что ж, — тётенька вздохнула и почеркала что-то в тетрадочке, — плохо. Давай-ка ещё раз. Гора, роза, кошка, часы, вино, пальто, книга, окно, лес, пила. — Роза… пила… кошка… — Ну-ну, вспоминай. Вспоминай, Яша, напрягай мозги. Шестой раз уже повторяем. «Роза, пила, кошка, сука, блять!» Потерянный взгляд устремился куда-то в глубину её декольте. Размер — пятёрка, наверное, не меньше, при хрупком худощавом телосложении. Интересно, сколько ей? Лет сорок? Выглядит бомбезно. — Лес, — Шершень почесал переносицу, чтобы не чихать. — Блин, не помню больше. — Ладна-а, — протянула тётенька и небрежно собрала карточки со стола. С карточками он провозился долго — аж мозги вскипели. Что за садист эти мозголомательные задания вообще придумал? Шершень пафосно закинул ногу на ногу, провёл рукой по застиранной штанине в голубую полосочку и зачем-то поделился этой мыслью с тётенькой. — Это задание для детского сада, — бросив насмешливый взгляд поверх очков, ответила она. — Мы у детишек так интеллект проверяем. — Ну и чё, я прошёл… проверку? — Ну, в принципе, в первый класс поступать можешь. Очертания её фигуры на фоне залитого солнцем окна расплывались, выбившиеся из пучка светлые волосы рисовали вокруг головы нимб из завитков. После дезинфекции в носу осел едкий запах хлорки, и ему страшно хотелось чихать. Дело происходило в Маслово — это так больничка называлась. Если говорить о расположении — дальние лесистые ебеня, куда даже автобусы толком не ходят. Розка из-за этого страшно бесился. В больничке отобрали всё, даже очки. — У меня зрение херовое, — вяло сопротивлялся Шершень, но они всё равно отобрали. Сказали: — Вот ты у нас пока в палате наблюдения полежишь денька три, а потом вернём тебе твои окуляры. Насвистели они: больше недели он уже там валялся, в палате этой, где, буквально, койка на койке, и народу, как в каталажке после майских. Ну оно и понятно — весеннее обострение. А ещё заставили снять серьгу и кольца. Шершень стаскивал их неспеша, одно за другим, и складывал в коробочку из-под чая. Медсёстры смеялись, грубая мужиковатая санитарка, опираясь на швабру, сказала: — Нахрена нацепил-то столько, я не пойму? Каких только… кхм… белый свет не видывал… — И не говори, Любаш. Это было довольно унизительно, учитывая, что у него отобрали всю одежду, включая труселя. Потом, правда, выдали пижаму и ножницы, чтобы ноготки подстричь. Шершень старался как мог, но санитарке Любаше работа не понравилась. Она сказала: — Это что? Подстриг, называется? Она перехватила ножницы и отчекрыжила ему ногти так коротко, что в нескольких местах просочилась кровь. Лёгкая боль малость отрезвила и привела в сознание. По крайней мере, он почувствовал себя живым. Но от этого не менее сильно захотелось подохнуть. А местный доктор вообще напоминал скорее пациента, чем врача, прямо как в известном анекдоте, ну «кто первый халат надел». — Спортом… спортом надо заниматься, — повторял он едва ли не через каждую фразу. — Не курить, не бухать, не употреблять! — и каждое указание сопровождал стуком ладони по столу. — Слышишь? Только спорт: лыжи, футбол, лёгкая атлетика, тяжёлая, культуризм, плаванье! — Синхронное? — Не ёрничай! Не ёрничай, не надо ёрничать. Ёрничать не на-до. Вот будешь на моём месте, тогда будешь ёрничать, а сейчас не ёрничай. Доктору постоянно кто-то звонил по телефону, и он долго и громко ругался в трубку. А потом внезапно вспоминал про Шершня, бросал кому-то на том конце провода: «Мне некогда, тётя Люся, перезвоните позже!», — сцеплял пальцы в замок и обращался к нему: — Так на чём мы остановились? Ах, да! Спорт! Я лично предпочитаю футбол, а с утречка… Ещё спрашивал такое: — Учишься? Работаешь? — и Шершень чувствовал себя так, будто ему опять позвонила мать и стала расспрашивать, как он там поживает, закончил ли Даргомыжку и на какие оценки. — Как это, не работаешь? А почему не работаешь? Работать надо! Ну, скажешь тоже, музыка… Музыкой, милый мой, на хлеб не заработаешь. Особенно сейчас, когда воно что творится… Ты же мужчина, как ты семью будешь содержать? На что? Работать надо. Пахать. И спортом заниматься. Шершень, охренев от такого потока демагогии, завесился волосами и даже не стал говорить, что ещё совсем недавно, каких-то полгода назад, работал лаборантом на Химволокне. Вот только спустя три месяца оказалось, что для того, чтобы таскать коробки из подсобки в лабораторию и ставить галочки в журнале, нужно неплохо знать химию. На уровне десятого класса, а может даже и выше. Но куда ему, балалаечнику третьего разряда, до передовиков химической промышленности. А зарплату за последний месяц так и не выплатили. Сказали: звиняйте, кризис. А потом вообще никуда не брали: то ли внешний вид не устраивал, то ли за версту в нём чуяли адепта секты «Бестолкового зачатия». Да он не один был такой: много кто в городе пороги бирж труда обивал, и всё напрасно. У них там на этих биржах набор типовой, стандартный: швея, кондуктор, повар… В этом плане Розка куда больший молодец. Ему-то хватило ума в своё время техникум по нормальной специальности кончить, а не грезить всё об искусстве, как подросток-идиот Яша Шершанский, но, как говорил один коллега по митольному ремеслу, мозги — они либо имеются, либо нет, а долбозвон — он и в Катамарановске долбозвон, даже если из интеллигентной семьи. Розка на прошлой неделе приезжал к нему какой-то вымотанный. — Не попрусь я к тебе больше, — сказал он, выкладывая продукты из сумки на стол перед медсестрой. — Недели через две может тока. Автобусы хрен поймёшь, когда ходят, а потом ещё пешкодралом, блин, километра два чапать. Но я вот так пораскинул извилинами, может тебя раньше выпишут? — Это вряд ли, — ухмыльнувшись, сказала медсестра и как-то хитренько посмотрела на Шершня. Шершень нервно зачесал немытые волосы пятернёй назад, чёлка встала колом — наверное, так прескверно он ещё никогда не выглядел. Роза покачал головой: — Я ж тебе шампунь привозил, Шершень. Ты чё, блин, башку не моешь совсем, как, шизушник, нахрен, распоследний? В человеке всё должно быть прекрасно — тя в школе не познакомили с этой доктриной, не? — и тыкнул в грудь какой-то потрёпанной книжонкой в серой обложке. — На вот, чтоб с тоски не окислиться. Не знаю, говно-не говно: мне сёдня на сдачу, блин, дали на барахолке. Я как название увидел, сразу понял, что это про тебя, нахрен. «Им-мо-ра-лист, — прочитал про себя Шершень, — А. Жид». — Жид какой-то. — Это фамилия, Шершняга. Про экзистенциалистов в литературе слыхал? Шершень демонстративно захлопал глазёнками, мол, по-русски скажи. Роза, видимо, не понял, что от него хотели. Деловито снял очки, вытер тёмные стекла краем футболки и, ничего не разъясняя, продолжил: — Так вот, он не из этих. Но он был предтечей, нахрен, как, типа, Высоцкий был предтечей русского рока, но рокером не был. Ферштейн? Шершень пролистал книженцию, выхватил глазами парочку фраз и заключил: — Чё-то как-то это всё сложно, Роз. — От кисель, блин! Ну пора уже как-то от «Простоквашино» отходить, Шершняга, расти, там, над собой понемногу, развиваться. Они сидели в комнате «для свиданий», их караулила клюющая носом пожилая медсестра. От таблеток Шершню тоже хотелось спать и совсем не хотелось есть, а Роза, как назло, пихал ему кефирную булку. Но не винить же его за это? Он же беспокоился, хотел как лучше. Уходя, сказал: — Не, блин… Не приеду я к тебе больше, Шершняга. На следующих выходных в деревню поеду, а то бабуська орёт, что картошку ещё не посадили. А маманя орёт, что бабуська орёт. Все соседи, понимаешь, посадили, а мы ещё нет — трагедия века, нахрен! Ну ты это… не кислись здесь, рыжий, всё заебись будет, я те кричу, — и ласково, по-дружески пихнул его в плечо. Всё-таки Розка оставался безнадёжным оптимистом. Стоило отдать ему должное за это. Или с локтя прописать. Как по заказу, дела и правда пошли в гору. Как-то сразу и в палату нормальную перевели, и очки вернули, и даже разрешили шататься по коридору, а не только в туалет. И таблеточки наконец-то начали действовать. Их, кто не в наблюдательной, по вечерам даже выводили на улицу. Шершень на этой почве спелся с одним шизиком, примерно своего возраста, а может чуть младше. Тот, как оказалось, с шестнадцати лет по дурдомам. А ещё у него был отдающий детским садом красный свитер с Микки Маусом жутковато дёргающийся глаз. Но на фоне большинства здешних обитателей он казался странно приятным, только сильно дурашливым, и своей дурашливостью или заражал всех вокруг, или раздражал. Они иногда даже повисали на ограждении, глазея во двор женского отделения. — Тебе какая больше нравится? — спрашивал Шизик, пуская слюни и просовывая нос между металлических прутьев. Он смотрел на местных корявеньких психичек в цветочных халатиках, как на сногсшибательнейших красоток из тех самых журналов, которые, скорее всего, ни разу в жизни даже в руках не держал. — Которая с косичками или которая блондинка? — Блондинка, — скучающе отвечал Шершень, зная, что ту, которая с косичками, Шизик уже «забил» себе. Они пересекались, когда ходили забирать обед или на так называемую «трудотерапию», и шизик всё время окликал её, называя то Леной, то Таней, но она только шипела и бросала на него презрительный взгляд здоровенных пугающих глаз. Но Шизику было всё равно, он продолжал называть её своей невестой и сочинять эротические истории разной степени дебильности, которые потом рассказывал Шершню во время прогулок, и Шершень чувствовал себя как после отбоя в пионерлагере, когда у мальчишек на уме то страшилки, то всякая наивная пошлятина. — Только какая разница, если всё равно не стои́т. От таблеток. — У меня то-оже… И потом санитарка орала на них: — А ну отошли от забора! Отошли-отошли! А то щас медсестре пожалуюсь, вообще на улицу больше не выйдете! Мёдом им там намазано, что ли… Ну точно — пионерлагерь. Только кормили хуже: основное блюдо — тушёная капуста с вкраплениями несолёной картошки. Здесь вообще всё почему-то было несолёное, даже рыба. А мяса почти не давали. В пионерлагере, конечно, не так. Там кисель, хоть и с пенкой, но очень вкусный, котлеты каждый день, запеканка со сгущёнкой, омлет. В больничке омлет тоже давали, но только язвенникам и гастритникам, остальным — яйца. Шизик катал их пальцами по столу, вроде как играя в футбол, а вместо ворот у него были куски хлеба. Он любил баловаться с едой и вообще вёл себя как придурок, но, на деле, был куда адекватнее, чем многие с виду приличные люди. Вот, к примеру, сосед по койке, мужик лет пятидесяти, пока молчал, казался нормальным скучающим алкоголиком-интеллигентом, но однажды спросил у Шершня: — А что это у вас за книга, юноша? Жид — это кто? — Это типа… экзистенциалист, — наобум ляпнул Шершень, просто повторяя за Розой и сам себе удивился. А психологиня ещё жаловалась, что он плохо слова запоминает. — Точнее не экзистенциалист, а предтеча, типа как… — Иоанн Предтеча. — Да. — Нет, юноша. Иоанн Предтеча — это Иоанн Предтеча, а жид — это жид. — Логично, — согласился Шершень, почесав тыкву. Голову он так и не помыл. — Они же сейчас везде, жиды эти, да. Здесь в больнице тоже имеются. Вот вы думаете, почему нам курить не разрешают? Это потому что заведующий отделением, — он перешёл на шёпот, — жид. Это было бы похоже на шутку, произнеси он фразу другим тоном. Шершень молча покивал и уткнулся в книгу. Он сразу понял, что разговор этот пора заканчивать. Когда Шершень только пошёл в школу, они жили недалеко от еврейской махалли в Самарканде, и уж, конечно, он знал, как выглядят и ведут себя евреи. Доктор — точно был не из их числа. А Шершень был. Но мужик уже завёлся и не планировал замолкать. Сказал: — Вот вы думаете, союз кто развалил? Так жиды его и развалили. Более того, построили его тоже жиды. Более того, они ещё и масонами были, каменщиками то есть. Кремль возвели у нас на Красной площади из красного кирпича. Это называется «круговорот жидомасонов в истории». Вот вы так удивлены, так глазки сразу вылупили, но мне можете верить. Я не абы кто, я профессор, историю преподаю в этом, как его… — МГУ? — Да, в МГУ! А как вы догадались? Вы, наверное, у меня учились, да? Напомните ваше имя? — Иаков, — почти в открытую насмеяхаясь, сказал Шершень, но мужик то ли пропустил мимо ушей, то ли ничего не понял. — Владимир Иваныч, — представился он и протянул руку. На пальцах у него было наколото — «Петя». «Понятно», — смекнул Шершень и решил, что лучше держаться подальше. Насколько это вообще возможно, когда койки разделяет двадцать сантиметров. В последствии он узнал ещё много нового о своём народе. В частности, что они состоят в тайном мировом правительстве и планируют уничтожить всех русских к две тысячи двадцатому году с помощью привития им любви к западным ценностям. И спасти их может только: — Вера в Христа. — Так Христос вроде тоже… евреем был. — Не-ет, ну что вы такое говорите… Никаким евреем он не был. У него мать как звали? Мария! А Мария — это же русское имя! После таких слов Шершень медленно сполз под одеяло, и ему стало казаться, что он Иисус, который передумал воскресать и тихо-спокойно помирает, то ли от смеха, то ли от какой-то глупой, детской обиды. Не сказать, что в его жизни нечто подобное было в первый раз. Почему-то вспомнилось, как он, будучи пятилетним ссыкуном, услышал, как играющие во дворе ребята обзывали ненавистников «узбеками», а ненавистники обзывали узбеками их. Почему-то для всех это звучало обидно. И тогда он подошёл к матери и спросил: — Масечка, а кто такие узбеки? Они тогда жили в Ташкенте, и он за свои пять лет ни разу толком не видел узбеков. Ташкент был русский город — так ещё с незапамятных времён повелось. Мать ответила: — Ну… узбеки… Узбеки, папочка, это такой народ. Живёт здесь в Старом городе. Помнишь, мы в Чарвак ездили купаться? Ну вот, там мно-ого узбеков. — А они страшные, да? — Нет, папочка, они не страшные. Они такие же люди, как и мы. Только у них кожа темнее. «Значит, страшные», — почему-то заключил он тогда своим неокрепшим мозгом. Говорят, сейчас в Ташкенте русских почти не осталось, как и вообще в Узбекистане, и местные узбекские дети, когда хотят кого-то унизить, презрительно обзывают друг друга русскими. Но все эти пустые воспоминания и мысли в потолок ничего на деле не стоили. По правде говоря, Шершень уже задолбался. Он ждал выписки, как школьник — окончания учебного года. Он ещё не знал, что будет делать дома, но знал, что там будет всяко лучше, чем здесь. Он просил, чтоб его выписали и уверял врача, что чувствует себя просто заебись, хотя это было и не так. — Нет, Яша, нет, — говорил ему доктор. — Я тебя пока не выпишу. — Да почему, блин?! — По кочану и по твоей кочерыжке. В глаза не смотришь, людей шарахаешься, на месте когда стоишь, пританцовываешь. Да и потом, ты себя в зеркало видел? «Убегу нахер! — подумал Шершень. — Пешком, блин, двадцать километров пройду! По лесу, по трассе… похер!» Валясь с ног, он залетел в туалет. На подоконнике, у замазюканного белой краской окна, натурально как дитя, ревел Шизик. В такт его рёву из протекающего крана грохали капли по чугунной ванне. Для Шершня это было так странно, почти противоестественно: его-то воспитывали так, что мужик реветь может только на похоронах, и то — смотря на чьих. — Ты чё? — Танюху мою выписали… А я… А мне ещё тут… полгода на группу валяться! — Ну чё ты… — Шершень растерялся, не зная, как утешить, да и стоит ли. — Да найдёшь себе новую ещё. Хочешь, я тебе… блондинку отдам? — А… А ты… с кем теперь будешь? — Не знаю… Может это… положат ещё кого. Шизик тогда кинулся к нему и повис на шее. И в благодарность протянул конфету «Коровка». — Вот. Я её, правда, надкусил, но совсем чуть-чуть. Не прошло, наверное, и месяца, и Шершень дочитал «Имморалиста». Но так и не понял, почему главгерой — имморалист. Встретив такого типа в реальной жизни, Розка, наверное, посмотрел бы на него как на говно и сказал бы, что он наивный буржуй, страдающий от извращённых сексуальных фантазий и пуританских табу. Потому что Розка хорошо знал, что такое… да, она самая, немая промышленная «окраина», въевшаяся в кожу. Был уже июнь, когда Розка приехал. — Маман звонила, — сказал он вместо приветствия, — твоя. Шершень уронил врученную ему авоську с гостинцами, и по мокрому полу в разные стороны покатились яблоки. — Чё хотела? — С днём рождения поздравляла. Ну я ей сказал, что она опоздала малясь. На месяц. Рыжий, я, блин, не понял, у тя чё, мать не помнит, когда тебя рожала или ты чё-то скрываешь от меня? — У неё такое бывает, — мрачно сказал Шершень. Под грубой больничной рубахой неприятно ёкало сердце. — Беды с башкой. — Да? А я вот сидел всё, думал: можт ты двойную жизнь ведёшь и у тебя там где-то жена и пятеро, нахрен, детей в этом Питере твоём, Кронштадте, или где там твоя маман прописалась? Это было почти больно, когда ему в грудь пихнули новую книгу. — Это чё? — «Малыш и Карлсон». Чё? Ты ж сказал, что Жид — для тебя сложно, вот я те чё попроще привёз. Я так пораскинул… Нельзя, блин, такие резкие переходы: после Дяди Фёдора сразу экзенстенциализм. Надо как-то постепенно, что ли. Вот Карлсона прочитаешь, будешь читать Калле Блюмквеста или Мэри Поппинс там. Вечером он просил медсестру, почти умолял: — Дайте позвонить. — Не положено. — Ну дайте, сука, матери позвонить, ну пожалуйста! — Яш… Я сказала «нельзя», значит нельзя. Ты пойми, мне же за это тоже потом прилетит. Ну не смотри на меня так… Нельзя. Когда ему было девять, его на лето отправили в пионерлагерь. Они тогда жили уже под Харьковом. А он был домашний мальчик, очень привязанный к своей «масечке», и первую неделю с тоски готов был чуть ли не вены себе вскрывать. Он очень просил вожатую дать позвонить, но ему говорили, подожди, мол, выходных, мама работает и очень занята. А когда таки дали позвонить, трубку снял дедушка и сказал, что масечка в командировке. А когда через месяц его забрали домой, чтобы он не истерил, дедушка сказал, что масечка «умотала в Ленинград с хахалем». Больше Яша по пионерлагерям не ездил. А больничка его доконала. Он дочитал «Карлсона», но так и не понял, почему ему поставили F23, а Малышу — нет.