Завтра он умрёт навсегда

Тяжелый, ватный полог тишины некогда привычно шумного советского коттеджа где-то на окраине разбивался мерным тиканьем старых, добротных часов. Через открытое окно в комнату врывался по-январски, промозглый ветер, заставляя каждые чётко отмеренные пять секунд поправлять кожаные перчатки и лацканы форменного пиджака в надежде, что это хоть как-то убережёт от могильной стужи. Вопреки всему вставать не хотелось, ничего делать не хотелось, кроме как продолжать сидеть за столом с мертвецом, в этой весьма уютной атмосфере между двумя старыми-добрыми друзьями. Эта лёгкая, незатейливая в своей сущности мысль заставила Гилберта невзначай улыбнуться и вернуться взглядом к хозяину этого места, что, казалось бы, уснул своим обычным праздным сном, прямо во окружении приятной компании и весёлого вечера. Но Пруссия знал лучше. Люди с пустотой в груди вместо сердца, мирным сном за столом не засыпают. В конце концов эта очаровательная картина тихого заупокойного мира приелась, и он, не долго думая, решил встать с не то стула, не то табуретки и подойти к распахнутому прямо за спиной Брагинского настежь окну, не забыв при этом, с долей учтивости похлопать товарища по плечу. Вид за стеклом был размытым: туманное месиво с нечеткими очертаниями чего-то, одному Богу и возможно Брагинскому известному. Ах, точно, последний был чересчур мёртв, для того чтобы делиться такими знаниями, что ж… настоящая жалость. Гилберту хотелось бы сейчас знать, что ждёт его при выходе из этого дома. По крайне мере это нечто не должно было стать между ним и его целью. В конце концов Брагинскому на небесах будет скучно без хорошей компании и Гилберт, по старой дружбе, просто обязан отослать тому хотя бы одного хорошего собеседника и заодно отомстить за потерю своего. Как там говорилось на русском… Точно, око за око. Гилберт чуть не сверзился со своей кровати на пол. Сердце заходилось в быстром ритме, а пот стекал градом по всему телу, вопреки мягкому, даже меланхоличному настроению всего сна. Таких жутких снов он не видел давненько, однако смерть России в них фигурировала впервые. Кошмар был настолько жив и реалистичен, что до сих пор слышалось мерное тиканье часов и пробирающий до костей холод. Он даже в каком-то безумном порыве посмотрел на свои руки в ожидании увидеть те самые черные перчатки Конечно ничего на них и в помине не было. – "Черт, ну и приснится же такое," – подумал Пруссия, кое-как выбравшись из плена скомканного одеяла. Взглянув на часы он осознал, что в постели провалялся ни много ни мало до позднего утра. Это было довольно-таки странно для его обычного военного режима, который прижился у него с давних времен, –"И Людвиг не разбудил, выходной же, хоть выспаться дал, а то его дисциплина кого угодно в унылость заведет". Сделав наконец все утренние дела и не шибко плотно позавтракав, Пруссия отправился в кабинет своего брата, который, судя по всему, был на ногах еще с 8 утра и наверняка переделал к этому времени если не все дела, то большинство точно. – Как утренние делишки, снова чахнешь в бумажках, Людвиг? – вихрем, чуть ли не с ноги открыв дверь, Гилберт ввалился в святую святых Германии. – И тебя с добрым утром, брат. Дела идут как обычно хорошо, к обеду думаю управлюсь с бумажной волокитой по делам Евросоюза. А ты что? Только проснулся? – Даже Великому мне надо порой высыпаться, не каждое же утро озарять этот домишко своим присутствием. Людвиг к таким выпадам Гилберта давно привык, и поэтому приноровился опускать обычные самовлюбленные речи и вычленять основную суть фразы. – Занялся бы ты полезным делом брат, твои наработки по улучшению промышленности третий месяц никак не завершатся. – В выходные принято отдыхать, а не пахать как загнанная лошадь. Я всю неделю только и занимался этим самым усовершенствованием нынешних моделей. Вот-вот закончу, смилуйтесь над Великим мной, Людвиг. Людвиг хотел было сказать, что великие как раз-таки и работают днями и ночами. Но все же сдержал себя от нелестного высказывания в сторону самооценки брата. Слушать гневную тираду с расплывчатыми аргументами по поводу того, как Пруссия велик, на протяжении дальнейшего часа, удовольствие такое себе. Поэтому младший Байльшмидт всего лишь махнул рукой и, пробормотав: "Не отвлекай меня, у меня есть два часа до того, чтобы сделать всю работу до прихода Италии," -- выпроводил Гилберта из кабинета. Прус же с радостью покинул во всех смыслах душный офис и, предвкушая свободный день, отправился со спокойной душой на прогулку, не забыв прихватить Прубёрда с собой. По итогу, этот выходной он провёл в праздности, а на финал, как истинный немец, выбрал небольшой кабак с по настоящему отличным пивом. Выбравшись из бара под легким шафе, Гилберт сам не помнил как притащился в дом. Преисполнившись надеждой на то, что нотаций брата про его пьяное состояние он избежит, Пруссия постарался как можно тихо прокрасться в свою комнату, где хорошечко отрубился бы. Конечно понятие тихо было не совсем в компетенции Гилберта. Но Людвиг очевидно был занят другими делами, и поэтому прихода Пруссии попросту не заметил. И тот со спокойной душой завалился на кровать прямо в одежде. Идти в душ, да даже банально расправить постель сил не было, так что очередной сон настиг его весьма быстро. Намного-много миль вокруг простиралась белоснежная пустыня из снега и льда, окаймленная диким лесом. Место было узнаваемым, как и горечь поражения, что неприятно оседала каждый раз на языке при простом воспоминании о нём. Правда на этот раз в этом мареве зимы не было ни шумной рати, ни гневных полководцев, лишь торжество стихии и всё тоже могильное безмолвие. Там где когда-то стояли две небольшие армии полностью вооруженные и готовые к битве был лишь голый лёд замерзшего озера и гуляющий туда-сюда промозглый ветер. Когда-то в этом самом месте Пруссия с надменностью окинул взглядом своего врага, сейчас же стоявший напротив Брагинский был настолько далёк от того испуганного мальчишки в потрепанной одежонке, что вызывал трепет и уважение одним лишь взглядом бездонных фиолетовых глаз. В этот раз Гилберт по какой-то причине чётко осознал, что это сон. И со словами “Что за чертовщина” огляделся по сторонам. Ничего вокруг не изменилось, лишь атмосфера стала будто ещё напряженней. Переведя взгляд снова на Ивана, Гилберт хотел было спросить второго участника сна об окружающей его жуткой действительности, но его опередили. На лице ребёнка появилось мягкое выражение: та самая нежная улыбка, которую так редко можно было увидеть в нынешнее время. Россия даже собрался что-то сказать, но лёд до этого гладью лежавший под ногами с оглушающим звуком треснул, прочертив между ними жуткий излом и полностью заглушив слова Ивана. Пруссия отшатнулся, он прекрасно знал насколько неумолимо холодно это озеро и снова окунуться с головой в него не хотел. Вот только эта минута отвлечения, которую он потратил на то, чтобы оценить безопасность льда под своими ногами, стоила того, что Брагинский, стоявший по ту сторону трещины исчез. И судя по плавающим тут и там льдинам исчез он в глубине Чудского озера. “Чёрт возьми,” – пронеслось в голове у Пруссии, после чего он без всяких промедлений перебежал на ту сторону и нырнул в знакомую обжигающе холодную воду в попытке вытащить Ивана из этого проклятого места. Однако его встретила только пугающая своей темнотой глубина. – “Какого хрена, что за чертовщина, второй красочный сон со смертью России это уже финишная прямая.” Все мысли крутились вокруг приснившегося ледового побоища, которое закончилось более трагично, чем в реальной жизни. Стоило только подумать об этой ледяной пустоши, как призрачный холод сразу же сковал всё тело… Сегодня вечером он обязательно впишет свои сны в дневник, слишком яркие впечатление, чтобы опускать их. Как не хотелось бы, отвлечься от неприятных видений сна у Гилберта не вышло, поэтому он механически взялся за выполнение утренней рутины, каждый раз строя все более невероятные теории возникновения этих снов. В конце концов так просто Великому ему смерть России снится не будет. – “Может быть Иван и впрямь исчадия ада, как говорил Англия, вот и насылает на меня эти сны. Хотя на кой чёрт ему это? Тогда есть шанс, что Артур сам напортачил с очередным заклинанием на Россию и оно в итоге отразилось на мне, но каким боком именно на меня?” Конечно с прямым вопросом к Англии по типу: “Эй, Артур, Великому мне снятся сны со смертью России?” – он пойти не мог, как минимум Англия может подумать, что он сошёл с ума от очередного приступа Остальгии. Ладно, для начала ему надо было понаблюдать за этим, авось само пройдет. Перед глазами снова встали бездонные фиолетовые глаза Руси, и внутри все неприятно сжалось. Постаравшись сбежать от этих мыслей он принялся за работу. Бесконечные расчеты, схемы, чертежи быстро заняли его, всё-таки это было ему по душе, конечно такое времяпровождение никогда не заменит Гилберту привычный азарт битвы и бегущий по крови адреналин. Нынешний современный мир ужимок, лживых политиков, войны идеалогий был не для Гилберта, он ребенок войны, ему здесь непривычно и неудобно. Но он мирился, потому что это был выбор его народа, который в отличие от него громких битв давно не жаждал. За работой время пролетело незаметно, и Пруссия даже не заметил как пропустил обед. И наскоро соорудив себе ужин, Пруссия пошел заполнять свой очередной дневник, в тайне ожидая нового красочного сна. Да приятного в этом было мало, но любопытство грызло куда сильнее, чем неприязнь этих снов. Ложась в кровать Гилберт отчасти надеялся, что это были единичные случаи, но также подсознательно понимал, что этот феномен явно только начинал набирать свои обороты, и сам-собой точно не разрешился бы. Кругом был заснеженный густой лес, непривычная тишина давила на ушные перепонки похлеще чем истошный крик. Пруссии здесь находиться было некомфортно, ему хотелось покинуть это место как можно быстрее. Как будто природа знала, что он чужак на ее территории, чужак что хочет поработить ее, надеть стальной ошейник и смотреть, как она шаг за шагом будет увядать под его пятой. Конечно вероятнее всего это генерал Мороз позаботился о том, чтобы у немцев не было и шансов, проморозил его людей до костей по наводке РСФСР. Что ж иного в России зимой Гилберт не ждал. Поэтому ему так и хотелось, чтобы план Барбаросса прошел быстро. Не выгорело, а жаль, стратегия была по настоящему хороша. Вальтер привычно холодил кожу, вообще Гилберту стоило убрать его в кобуру. Он своё дело уже сделал или это была вовсе не его заслуга, ему по какой-то причине сложно вспомнить события до, однако результат уже был неизменной константой этого мира, алел красочной дырой вместо сердца. Гилберту думалось, что это странно. Не в его манере лишать врагов сердца. Практичность – вот его любимая спутница. Как только война лишается практичности она превращается в бойню, бессмысленную и беспощадную. Хотя справедливости ради, Пруссии довелось видеть слишком мало войн, в которых бы бойня не стояла жуткой тенью за триумфом или горечью поражения. Он бросил ещё один взгляд на тело Брагинского, прислоненное к изрешечённому пулям дереву – страна от такого умереть не должна, ведь обычным физическим оружием суть их живого воплощения не уничтожить. Смерть для них была мимолётным спутником, чтобы она стала постоянным надо было изрядно постараться. И это не было целью Гилберта, мёртвый Иван плохой собеседник. Но что-то во всей этой картине никак не хотело складываться, будто он что-то упускал, какой-то небольшой факт, расставивший всё по своим местам. Но труп не разговоришь – алая кровь уже потихоньку начала растекаться по снегу, пятная кристально белый цвет – а пульса у Ивана точно не было, для того чтобы отвечать на вопросы. Вдалеке прозвучал тяжелый тон колокола и послышалось тревожное карканье ворон. А дальше… дальше Пруссия свалился с кровати в три часа ночи под сбивчивое чириканье Прубёрда. – "Третья ночь подряд, это уже не совпадение. Колдовство, тут явно замешано колдовство" Гилберт был в ярости, чтобы на Великого него наслали поганое колдовство. Хотя что-то в нём напоминало ему тот самый вещий сон перед объединением Бисмарком Германии – это был единичный случай, и запомнился он ему весьма хорошо. Какова вероятность, что и эти сны что-то знаменуют? Всё-таки три дня подряд с одним и тем же событием, скептицизм стоит убрать и ехать к России, чтобы там разбираться походу дела. Однако что он скажет Ивану? Я Великий Пруссия приехал к тебе, потому что волновался из-за повторяющихся кошмаров? Пф, немыслимо. Пускай это будет недельный отдых от шума-гама немецкого дома – с Италией это место и впрямь было крайне шумным, а если прибавить к этому каждодневные тренировки брата, то и изнуряюще. Решено, Великий Пруссия разберется с дурацкими снами и Россию еще должником оставит. Только почему у него столь гадкое предчувствие? *** Иван точно не ожидал никаких гостей сегодня, ни завтра, да и вообще в принципе на неделю вперед. Это был абсолютный факт и его память точно не подводила. Но почему же тогда сегодня, в девять часов утра, как раз в то время, когда он наслаждался чтением прекрасной книги и утренним чаем, кто-то отчаянно ломился в его дверь? Все страны его в основном избегали и если хотели встречи, то всегда официально предупреждали о ней. Конечно, оставался шанс, что за дверью сейчас одна из его сестер. Но не было слышно ни царапанья, ни страшного "Братик выходи за меня", так характерного для Наташи. А Оля до сих пор не могла с ним увидеться из-за понятных причин. В конце концов у России не осталось предположений о том, кто бы это мог быть. Надо было убедиться собственными глазами. Он отложил прекрасное во всех смыслах произведение нового российского автора, которое появилось на полках магазина совсем недавно, на небольшой кофейный столик и спустился со второго этажа вниз. Ивану конечно сложно было догадаться, кто именно за дверью, но он мог с точностью сказать, что там явно не самый терпеливый человек. А по только что начавшемуся отборному немецкому мату, все указывало на Гилберта. Что вспыльчивый прус забыл на пороге его дома, было настоящей загадкой. Отворив дверь, его встретила крайне недовольное лицо немца. – Ну наконец-то, я уж думал ты мне дверь никогда не откроешь. Неужели товарищ Иван изменил своему утреннему распорядку? – Как всегда та еще язва, совершенно не меняешься, Гилберт. Чего забыл? – Сердечно прошу гостеприимства, надеюсь у такой большой страны как ты, найдется местечко приютить пруса, – сарказма в голосе Гилберта было хоть лопатой греби. – О не уж то, Восточная Германия решил вспомнить старые деньки, снова приступ Остальгии настиг? – Можешь и так сказать. Так что? Пропустишь за порог или так и продолжишь меня на холоде держать? Иван мысленно подивился такой наглости и упрямости Пруссии. Хотя конечно глубоко в душе это ему льстило, давненько в его дом так никто не ломился. А он между прочим скучал по живому общению. Одиночество ему, если честно никогда не нравилось. Но выставлять на показ этот факт Байльшмидту он конечно же не собирался. – Заходи, коли так рвешься, - проговорив эту фразу, Россия шире распахнул дверь, - И ничего на улице не холодно, ноябрь еще, а если уж морозит, то одевайся теплее. – Не беспокойся, я шучу. Великого меня российскими морозами не сломить. Иван на это высказывание лишь смешливо прищурился. В памяти до сих пор четко отпечаталось, как во время войны Гилберт во всю глотку материл эти самые холода. И тогда ему было явно не сладко. Пруссия без всяких проблем распознал насмешку в его взгляде и сразу недовольно пробурчал, однако не развернулся, не ушел, а повесив свое пальто в прихожей, вальяжно прошел на кухню и спокойно устроился на стуле. В голове у России сразу возникло слишком много вопросов, но он почти с детским восторгом их отмел и улыбнулся. Все-таки гости слишком редкое явление для него, а такие настойчивые… Что ж это определенно приятно. К тому же к Гилберту у него всегда было особое отношение. Иван проследовал следом и, расставив чайный сервиз, стоявший у него в советской витрине, разлил еще горячий чай по кружкам. И, разумеется, поставил печенья в середину стола. Чай без закуски, не дело. – Итак, зачем ты все-таки пришел? Обычно тебя и под дулом пистолета ко мне в гости не затащишь. – Да вот, муштра брата доконала, и решил, почему бы мне не навестить старую, добрую и главное гостеприимную Россию. Иван про себя отметил, как Гилберт отвел от него взгляд и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. А эта неприкрытая даже привычным сарказмом лесть? Не стоило особой сложности догадаться, что тот правду явно недоговаривал. Тем более в обычных условиях Пруссия никогда бы не признался в своей хоть такой, но "слабости". Это был хороший повод для того, чтобы насторожиться. – А согласовать со мной ты конечно это же не удосужился? - Россия конечно мог спросить, почему Гилберт врал, но это было бесполезно. Все равно правду тот не расскажет, лишь предпримет больше дурацких попыток увильнуть от ответа. – Да ладно тебе Брагинский, ты все равно одиноко в своем доме чахнешь. Подумаешь я тебе скуку скрашу, в тем более домик у тебя приличный, места нам обоим хватит с головой, - Гилберт залпом осушил кружку чая, - К тому же не ты ли жаловался на отсутствие гостей в твоем доме Латвии? – "Зараза," – иного слова Ивану здесь было сложно подобрать, и ведь все верно сказал не поспоришь. – Оставайся, что ж мне с тобой поделать, надеюсь дорогу к гостевой комнате ты не забыл, – Россия с недовольством наблюдал, как на лице Пруссии появилась та самая ехидная улыбка победителя. Хорошо что он хоть злорадствовать не стал. Что ж Иван от правды далек не был, Пруссия чувствовал себя на все сто победителем этого разговора. Смог и Ивана отвлечь от вопроса насущного и крайне неудобного, и отмазаться, да еще и нос утереть. Сказка, а не день одним словом. Все свои вещички необходимые для более комфортного проживания, он спрятал в старом потрепанном временем чемодане, который хранился у него еще с войны. Осталось только не забыть переместить его в свою бывшую комнату. Поэтому он вежливо откланялся и поспешил на второй этаж, где как раз та и находилась. Отворив тяжелую дубовую дверь, Гилберт увидел идеально убранную помещение, конечно кое-где уже осела пыль, но в целом все выглядело так будто Пруссия и не съезжала отсюда. – "Россия... Что сказать, та еще хозяюшка и свитерок свяжет, и покормит, и в комнатке приберет." Байльшмитд аккуратно развесил свои скудные пожитки в шкаф, удобно стоящий в самом углу комнаты, положил две книги на прикроватную тумбу, и засунул предметы первой необходимости все в тот же шкафчик тумбочки. Он сюда приехал не прохлаждаться, ему стоило бы выяснить в чем заключалась для начала причина его снов. А потом аккуратненько выведать все у России, ну или хотя бы быть в эпицентре событий, которые в скорейшим временем должны будут развернуться. Будет забавно, если все это являлось бредом его воспаленного разума. Хотя подождите-ка у Великого него с разумом всегда все в порядке. Это у России с головой никогда не в порядке. Его детская наивность, что на глазах превращается в совсем недетскую жестокость вообще страшная вещь. Гилберт, если честно так до сих пор и не понял делал ли Иван это чисто ради потехи – если судить по тому что за какую-то черту он никогда не переступал – или из-за своего насильственного характера в перемешку с безумием. Пускай Гилберт и ощутил на своем горле холодные тиски еще мальчишки Брагинского – что-что, а это было чертовски страшно – но оглядываясь сейчас он даже с точность не мог сказать было ли это проявление агрессии к врагу или искореженной заботой о противнике. Время на пустые раздумья у него не было, перед ним стояла глобальная задача, которую ему будет конечно разрешить на раз два. Пруссия даже четко представлял с чего начать. А это уже большое дело. Перво-наперво он попытается выяснить все основные моменты и подсказки во снах, начиная с самого первого. По его весьма смутным, затуманенным дымкой алкоголя воспоминаниям, Англия на одной из вечеринок рассказывал о том, как разобрать сон-предвестник. И суть там была вроде как довольно простой: Во-первых, каждый сон строился вокруг чего-то центрального, все остальные декорации и сюжет попросту подстраивались под основную суть. Но это главное было порой сложно понять, особенно если сон был длительным, да и само толкование могло быть весьма расплывчатым. Благо Гилберту повезло его "кошмары" были достаточно короткими. Во-вторых, цепочку вещих снов всегда можно связать в одну единую цепь, главное знать как именно это сделать. В-третьих, все сны снятся только в том случае, если начало событий уже положено. Это было всем, что Пруссия смог запомнить на той встрече, кажется его тогда интересовала больше кружка пива, чем бредни бровастого недомага. Однако, тут же возникал другой, не менее животрепещущий вопрос, на Россию магия никогда не действовала! Но все сводилось именно к ней. Гилберт бросил взгляд в окно и, раскрыв свой доисторический чемодан, достал свой блокнот и последний дневник, в который внимательно, не упуская ни одной детали, переписал все события случившиеся с ним в недавнее время. У него было немного времени, чтобы попытаться разобраться хотя бы в первом сне, от которого он уже будет в дальнейшем отталкиваться. Пруссия глубоко задумался. Конечно центральным событием всего это сна безусловно была смерть, это было и дураку понятно. Однако, если вспомнить изначальную завязку... Вот, черт. Гилберт почувствовал себя немного дурно, он настолько зациклился на сюжете, что совсем забыл, про окружение. События сна как раз развевались в этом самом коттедже. Не значит ли, что своим приездом он сам последовал по предсказанной дороге вещего сна? Господи какая же это все-таки муть голубая, как Крикленд с ней еще работал. Не удивительно, что он всегда вечно всем недоволен. Тем не менее Байльшмитд тщательно записал в свой блокнот все два варианта. Ничего другого в своем сне он попросту выделить не мог. Так что выбора как такого особо не было. Со вторым сном вообще все было запутано, основным событием явно было ледовое побоище, но его-то к будущему никак не пришьешь. Расплывчатая метафора? Пруссия ненавидел чертовы метафоры. Может быть это намёк на то, что дело в прошлом? Тогда третий сон тоже подходит под это предположение. Или вообще намёк на то, что большую часть жизни у Пруссией с Россией были крайне дерьмовые отношения и это надо исправлять? Ха, исправишь тут такое, века пройдут, прежде чем между ними что-то получится исправить. Войны и мир сменяют друг друга, вражда и ненависть одного народа к другому сменяется дружелюбием, но вот отношения между двумя странами с трудом подлежат каким-либо изменениям. Слава богу это распространялось и в сторону дружелюбия между странами, а то в ином другом случае, они бы все переубивали друг друга, стоило только какому-либо очередному диктатору развести очередной пожар войны. В итоге, просидев за этим неблагодарным делом практически час, Пруссия так и ничего не добился. Вписав все жалкие, порой даже взявшиеся на пустом месте идеи, он решил, что самой продуктивной стратегией на данный момент, может быть просто ожидание и наблюдение.