Завтра он умрёт навсегда

В этот день, к великой радости Пруссии, никаких новых сновидений не было, только привычный мирный провал в памяти и приятное ощущение хорошего отдыха. Ему даже на удивление не потребовалось много времени, чтобы уснуть. Безусловно, от этого факта настроение Гилберта заметно поднялось, и он даже рискнул предположить, что возможно вся эта мистическая ерунда наконец-то кончилась и ему, после парочки деньков отдыха, получится уехать обратно домой со спокойной душой и возможно даже с свежей выпечкой, если Иван будет достаточно любезен. С такими мыслями Пруссия, насвистывая запавший в голову мотивчик очередной популярной песни в его регионах, спустился на первый этаж, где уже во всю хозяйничал на кухне русский. Судя по его немного “примятому” внешнему виду, ночной сон прошёл не столь хорошо. На какой-то момент Гилберт даже задался вопросом не относилось ли это к той проблеме, что тянулась с тех самых советских времён, когда обилие встреч-переговоров-союзов, по которым таскало правительство Ивана, настолько сбили график сна русского, что тот мог неделями не спать, пребывая в состояние больше ближе к призраку, чем к реальному человеческому воплощению. Но раздумывать над этим вопросом Пруссии не особо хотелось, да и времени не было, в конце концов перед ним стояла тарелка свежеприготовленных блинов с наверняка домашним вареньем – не просто так дачный участок Ивана был полностью засажен. – Как спалось? – спросил Россия скорее из-за учтивости, чем реального интереса. – Уж явно лучше чем тебе. Отмахнулся Гилберт и потянулся за чайным сервизом, который Иван ещё не успел вытащить из шкафа. Гостем быть конечно было приятно, но он не из тех англо-американских товарищей, что рассядутся и будут ждать всё готовенькое. – Где заварка? – с недовольством бросил Гилберт, не обнаружив ту на своём привычном месте, – С каких пор ты переставляешь свои вещи? На этом моменте Россия достал из шкафа повыше знакомую жестяную банку из под невесть чего и с лёгкой грустью отметил: – Гилберт, она не лежит там уже лет пятнадцать. – Ой, с каких пор эти “лет пятнадцать” для тебя стали достаточным временем, чтобы менять распорядок привычных вещей, – закатил глаза Пруссия. Россия это замечание никак не прокомментировал, однако по его слегка дрогнувшим рукам было заметно, что терпеть ушивающегося вокруг пруса долго было для него большим испытанием. Это наблюдение польстило Гилберту, и он занялся процессом заваривания чая уже куда с большим энтузиазмом. Когда же всё было наконец-то готово, и они расселись завтракать в мирной тишине, Гилберт решил, что так дело не пойдёт. Ему надо растормошить сонного русского, иначе он здесь скиснет со скуки. К тому же Пруссии искренне было интересно, что и как складывается в жизни Ивана. А то последний раз нормально вне саммитов, делегаций и прочего общались они и правда лет пятнадцать тому назад. Срок конечно маленький, но всё равно ощутимый. – Итак, чем сегодня займёмся? – Чем я сегодня займусь я знаю, но вот чем ты, даже не представляю. От такого вопиющего пренебрежения в голосе, прусу тут же захотелось вспылить, но эта была заведомо проигрышная тактика в разговоре с Россией. Тот бы сразу натянул свою мерзотную милую улыбочку и окружил бы себя хорошо известной аурой ледяного ужаса, отчего Гилберт был готов плеваться кровью, настолько это его вымораживало и бесило. Поэтому вместо этого он беззаботно отмахнулся от ироничного высказывания и с уверенностью заявил: – Нет, ну так никуда не годится, пойдём что ли хоть в парк сходим! Посмотри на себя, совсем скоро расклеишься – на этом моменте Иван бросил недовольный взгляд и поглубже зарылся в шарф, однако спорить не стал, – Так, окажи мне уж честь прогуляться со мной. – Хорошо-хорошо, и чего ты только ко мне пристал… Тяжелый взгляд фиолетовых глаз упёрся в Пруссию, из-за чего ему тут же стало неуютно, внезапно комната стала как будто темнее, а температура тут же опустилась явно ниже комфортной, голос Ивана в моменте исказился и донеся скорее не привычным русским, а ломаными помехами. А когда Гилберт усилием воли наконец-то смог оторвать взгляд от глаз собеседника, то его внимание тут же привлекла зияющая тьмой дыра прямо посреди груди России. Ровнехонько там, где должно быть сердце. – … в какой пойдём? – внезапно всё это исчезло, как простое наваждение, и Гилберт снова оказался в привычной атмосфере ничем не выделяющегося утра, – Ты вообще меня слышишь, кол-кол-кол? – А-э, что-то призадумался на мгновение, э-э провалился, так сказать, в наше советское прошлое и слегка пропустил, что ты сказал. Можешь повторить… – судя по нахмуренным бровям русского, его такой ответ не очень устроил, – Пожалуйста? Откровенно говоря, сейчас Пруссии хотелось скорее кричать, чем поддерживать подчёркнуто милый разговор с Брагинским. Если бы не его выдержка многовековой страны, то так спокойно сидеть на своём стуле и тыкать в последний блин вилкой он бы точно не смог. Что за чертовщина это была? Дешевая альтернатива кошмарным снам? Фильм ужасов, жанр которого так боялся Америка, но только в реальной жизни и с участием России в главной роли? Пруссии очень сильно не хотелось связываться с этим! Если честно, чтобы не происходило, оно ничем хорошим заканчиваться не собиралось. – В какой парк пойдём? – Думаю первый вариант сгодится, – прус снова прослушал всю “важную” информацию о парковых зонах и ткнул наугад, но этого оказалось достаточно, чтобы Иван одобрительно кивнул. – Тогда после того как разберусь с бумагами на сегодня можем идти, – начал потихоньку собирать посуду со стола Россия и, медленно сгрудив всё в посудомойку, отправился в сторону своего кабинета, бросив напоследок, – Надеюсь не заскучаешь. С такими насыщенными событиями Пруссии было тяжело заскучать. В конце концов с галлюцинациями наяву ему ещё за всю свою жизнь сталкиваться, славу богу не приходилось. Но по крайне мере это событие позволило ему сделать важное заключения для себя. Ставки выросли, а Гилберт всё ещё ничего и ни черта не знал. А значит это “ни черта” надо было исправлять! И где как не в интернете – главной силе современного человечества это делать?! С блеском в глазах он сходил за своим ноутбуком и, удобно развалившись на светло-зеленом диване гостинной, что прилегала к кухне, начал искать информацию по его “симптомам”. Так как у него, как у воплощения страны, был доступ в куда более занятные вещи, источники информации были проверенней, чем простой гугл. Пруссия даже обладал входом в оцифрованные архивы Ватикана, информацию о которых смог легко вытянуть у напившегося на рождественской вечеринке Италии. И именно они должны были внести ощутимый вклад в его дело. Жаль, что свои оккультные книжонки Англия хранил в каких-то пыльных подвалах, о которых никто толком ничего не знал, кроме Америки, к которому чопорный Артур всё ещё испытывал “материнскую любовь”. К сожалению, за те три часа, что Россия возился со своей беспощадной бюрократической системой, Гилберту получилось составить только более-менее приличный список литературы, где встречалось что-то отдаленно похожее. Однако чтобы найти точные ответы на свои вопросы было необходимо копнуть глубже. Вот только времени у него на это могло и не быть. Если всё это вело к какому-то потенциально большому ущербу Ивану, то Гилберту хотелось бы избежать этого. Хотя, чего это он, Ему Великому, судьба России абсолютно безразлична. И вообще он так расстарался просто потому, что Кёнингсберг был в составе российских регионов и мог ненароком пострадать в ходе каких-то оккультных разборок. Довольно кивнув такому ходу рассуждений, Гилберт почти до смерти испугался, когда тихо подкравшийся со спины русский сказал, что он освободился. – Ты какой-то чересчур рассеянный, точно ничего не произошло? – “Да произошла какая-та мистическая лабуда, и я совершенно точно не обладаю компетенциями Артура, чтобы хоть как-то в ней разбираться,” – подумал Гилберт, однако в слух уверенно заявил, – Разве Великого Меня может что-то выбить из колеи?! Судя по непроницаемому выражению русского, ему никто не поверил. – Тогда одевайся, пойдём на твою прогулку. А вот и его реальный шанс узнать недостающую информацию. Всё-таки для решения этой загадки нужна точка зрения второго участника этой проблемы. И если Гилберт правильно разыграет свои карты, то он сможет втихую сам всё решить, покончить с мутными кошмарами и галлюцинациями и уйти из дома русского победителем. – Да-да, сейчас. Достаточно быстро собравшись и, завязав пространный разговор в стиле “О погоде”, который спустя три секунды превратился в очередную, словесную перепалку, где Пруссии жизненно необходимо было доказать очередную само собой разумеющуюся вещь, они быстро добрались до того самого парка. С какой-то точки зрения это был даже не парк как таковой, а просто что-то вроде леса с тропинками, который был хорошо знаком Гилберту. В конце концов окрестности вокруг дома в Московской области может и изменились, но кое-что осталось неизменным. – Надо же в этому лесу, наконец-то появилось что-то вроде дорожек. Последний раз, когда я здесь был, больше напоминало сплошные заросли. – Последний раз когда ты здесь был лет пятнадцать тому назад. – Да, согласен, маловато изменений за такое время, – ухмыльнулся Гилберт и закинул руки за голову. Россия на этом моменте притих и следующие минут пять они шли в, на удивление, не напряженной тишине. Пока наконец-то Иван не спросил его: – Так что может наконец-то не будем тратить время и перейдём к сути, Гилберт? – взгляд фиолетовых глаз уставился на него, и Пруссия тут же поежился от ассоциаций со взглядом из снов, – Ты же непросто так заявился? – Что так тяжело поверить в душевную доброту Великого Меня и мой приступ Остальгии? – В приступах Остальгии ты ведешь себя совсем по другому, а твоё нервное настроение видно за километр. Я спрашиваю тебя не потому что собираюсь выведать все твои тёмные секреты, Гилберт, – Иван остановился и повернулся к Пруссии, – Если что-то произошло я могу помочь. Даже, если это связано с твоим братом. Гилберт от такого заявления стушевался и зародившаяся гневная речь о том, чтобы Иван перестал копаться в его душе сама собой потухла. На секунду ему даже захотелось высказать всё как на духу – всё-таки Гилберт никогда не был из тех, кто мог держать язык за зубами долго – но пересказывать безумие происходящего было глупо даже для него. – Просто плохое предчувствие, – сдавшись выдал он, – Очень-очень плохое предчувствие. Можешь считать так, я пока не знаю в чём дело, поэтому наблюдаю. Россию этот ответ, кажется, вполне себе удовлетворил, и скупая, зато искренняя улыбка заиграла на его губах. – Приятно знать, что ты заехал снова в эту “глушь” ради меня. – Пф, мне просто интересно! Ещё бы Великий Я ради тебя так старался! – оскалившись, отмахнулся от замечания Брагинского Гилберт, – Но, если на чистоту, замечал что-то странное последнее время? Иван призадумался на пару минут и в какой-то момент в глазах русского промелькнуло что-то вроде осознания, что тут же было быстро замаскировано простым: “Без понятия, ничего серьёзного не случалось, но я в любом случае рад, что ты гостишь у меня.” Пруссия на это заявление презрительно цокнул и подивился нежеланию Ивана сотрудничать. Вот казалось бы уже даже почти все карты выложил на стол, но нет Россия как была упрямой страной так и осталось. – Вот именно поэтому у тебя и нет друзей, – упрекнул Гилберт и судя по тому дёрнулся его собеседник, укор достиг своей цели, – Ладно скрывай и дальше, тогда и до меня не допытывайся. Оставшаяся их прогулка продолжилась в том же темпе, вот только подколки Пруссии стали куда ядовитей, а дистанция, которая появилась между ними сияла тем же огромным разрывом, который всегда так или иначе чертил между ними гигантскую пропасть. Чёрт возьми Россию и его заскоки, казалось бы Гилберт был близок к тому, чтобы сделать хоть какой-то шаг на сближение, как Брагинский делал сразу три шага назад и неумолимо строил преграды. Это бесило, однако одновременно с этим порождало чувство азарта. Поэтому хотел Брагинский того или нет, но Гилберт докопается до сути творящейся чертовщины. Ужин прошел в уже куда менее накаленной обстановки, всё-таки даже Пруссии не хотелось портить хорошую еду напряженной атмосферой, но хотел он того или нет даже вкусная картошка с гуляшом не смогли сгладить все углы. Открытая форточка, из которой веяло осенней прохладой, и раздражающее тиканья часов – всё это лишь довершало и без того безрадостный настрой Гилберта. Непроницаемое лицо русского тоже красок в эту унылую картину точно не добавляло. В итоге, кое-как запихнув последний кусок себе в глотку, Пруссия невежливо отклянялся и отправился в свою комнату, нарочито громко хлопнув дверью. Может этот день и не был выматывающ физически, но эмоциональной головной боли добавил ему прилично, поэтому прус, без зазрения совести выкинув все размышления из головы, направился готовиться ко сну, в надежде, что на этот раз он избежит неприятных сноведений. Ему, если честно, сейчас хотелось бы избежать всего, что так или иначе связано с Россией и просто позволить себе хорошенько расслабиться. Но конечно, как и всегда, Бог его явно за что-то наказывал. Исковерканное помещение саммита превратилось из привычного места балагана во что-то наполненное чернильными тенями, Гилберт видел их копошения в каждом углу, их зудящий, едва слышный шепот мешал и отвлекал, воздух вокруг них был душным и неприятным, однако как таковые лица ему увидеть было не дано. Всё слилось в один назойливый шумящий комок отвратительной какофонии, и в какой-то момент его и без того расшатанные нервы не выдержали. Громкое “Хватит” со звоном отскочило от стен, и зал в мгновение опустел – духота пропала, а некогда освещенное помещение погрузилось в полумрак. Будто те самые тени слились с окружением и стали частью выбеленных стен. Пруссия на это безразлично взглянул и размеренным, уверенным шагом прошел глубже, к столу, где, нарочито громко отодвинув стул, уселся напротив клубящегося белесого тумана. Взгляд алых глаз сразу уставился на бесформенное нечто, буквально пригвоздив его к своему месту. “Жалкая шваль,” – пронеслось в голове у Байльшмидта: “Жалкая трусливая шваль”. Губы растянулись сами по себе в гневном оскале, а пальцы привычно стали отбивать по переговорному столу знакомый ритм. – Оно моё, – он с ленцой указал на тарелку, стоявшую перед клубящимся нечто, – Не твоё. Комната развалилась с ужасающим скрежетом и Гилберт проснулся. В этот раз он не думал о том, какой бред ему в очередной раз приснился. Нет. На уме крутился лишь один вопрос. Что было на той тарелке? *** Россия чувствовал свою вину за неудачную прогулку с Пруссией. И как бы он эту вину не пытался отрицать, та всё равно неприятным грузом давила на плечи и заставляла задуматься а точно ли он всё делал правильно? Всё-таки Гилберт был отчасти прав, и как бы Ивану не хотелось этого признавать, но в ответ на доверие пруса, которое тот не очень-то сильно любил проявлять к кому ни попадя, он не очень-то хорошо отреагировал. И даже факт того, что у него были свои причины смолчать в этот раз, не делал ситуацию легче. Он вполне себе мог поделиться с Гилбертом о резко ухудшившемся здоровье за последнюю неделю, но сама мысль об этом корёжила его до дрожи. Ему не хотелось, чтобы об этой досадной слабости знал кто-либо ещё, даже если это было что-то столь незначительным. Как итог, у него теперь в доме был очень и очень недовольный прус. С учетом знаменитого взрывоопасного характера Гилберта, который с течением времени так и не капли не утих, мороки на ближайшии несколько дней прибавиться. – “Что ж, заслужил,” – подумал Иван, провалявшись очередную бессонную ночь в размышлениях о том, как сгладить углы выбешенного Пруссии. Вариантов было к сожалению не так много, как хотелось. У Пруссии было три известные всему миру любви: сражения, хорошее пиво и сложные индустриальные задачи. Из всего этого самым простым был хороший спарринг – российское пиво, как и все другие заграничные марки Гилберт не признавал и не переносил. Вот только к сожалению, Ивану было немного не до хороших драк. В последнее время его тело, как воплощения, слегка сбоило, а хроническая усталость из-за недосыпа порядком мешалась порой даже в бумажных делах, что уж сказать о чем-то столько динамичном как битва… особенно с Пруссией, которого и в обычное-то время победить было неплёвым делом. Поэтому вместо этого ранним утром Россия достал свою старую поваренную книгу и приступил к выпечке. Неидеально, но хоть что-то. Увлекшись процессом, он не сразу заметил спустившегося с верхнего этажа Гилберта. Но вместо ожидаемой тирады колкостей и усмешек, Иван встретил лишь бледный, даже задумчивый вид своего гостя. Настолько пришибленного Гилберта Брагинский не видел давно. Это было не в его характере так реагировать – драка, ссора, переворачивание стола и отборные немецкие маты были всяко знакомей и привычней, чем это гробовая тишина. Иван даже опешил и ненароком обжегся об только что вытащенный из духовки противень. Что делать в такой ситуации Брагинский представлял мало, поэтому за незнанием он сказал только одно: – Испек пирожки, кажется, в прошлый раз они весьма пришлись тебе по душе. Неловко указал на тарелку уже остывшей выпечки Россия. Однако стоило только Гилберту опустить на неё взгляд, как его лицо стало еще бледнее. Бормотание на немецком, которое Иван расслышал только благодаря хорошему слуху, смутило ещё больше: – Вот чёрт, я вспомнил что было на той тарелке.