Завтра он умрёт навсегда

Гилберт, вопреки ожиданием Ивана, не спешил возвращаться обратно к брату после саммита и успешного решения, так называемой “магической проблемки”. Нет, вместо этого, он взял на себя крайне важную и ответственную задачу – как следует вынести весь мозг России. И занимался он этим вполне успешно всё время в самолёте, в такси, а потом, по приезде домой, продолжил активно полоскать нервы, пока последний машинально принялся за приготовление ужина. Его бесконечные причитания, даже вечно стойкий ко всем невзгодам хлорофитум, стоявший уже лет десять на подоконнике у Ивана, не выдержал, опустив раскидистые листья книзу. Главной темой разумеется был недавний конфликт, и Гилберт решил не отступать ни на шаг, пока Россия не расскажет ему о мотивах такого тихого отступления и отсутствия адекватного желания додавить американца. Но Иван казался молчаливой, несгибаемой крепостью, что на все гневные тирады Гилберта старалась активно делать вид, что её этот вопрос не касается. В какой-то момент Брагинский посмел даже задремать, пока кипятящиеся в воде пельмени ждали своих десяти минут. Только тогда Гилберт, зашипев что-то вроде: “Проклятый русский,” – сам пошел молча следить за ужином. Очнулся Брагинский ровнехонько, когда Пруссия уже успел без всякой зазрения совести съесть свою порцию, выпить чай и закусить все это дело парочкой пирожков в догонку. – Они сняли проклятие, – пробормотал русский, с задумчивым взглядом смотря на свою руку, сжимая и разжимая кулак. – Чудно, могли бы и не снимать, раз ты такой терпила, – закатил глаза Гилберт и потянулся за следующей закуской, – Что? Так и будешь печально молчать? Мне вообще-то уже начинает надоедать. – Твоему языку без костей что-то начинает надоедать? Я удивлён, – съехидничал Брагинский и поднялся со своего кресла, чтобы подойти к уже остывшей еде. – Мы так и ничерта не узнали, что наворотил Америка. Следующий раз он придумает что-то похуже, а может у этого проклятья есть долгосрочные хронические боли, чёрт его знает эту дьявольщину. – Неужели волнуешься? – Я? Волнуюсь? Скорее пытаюсь хотя бы отдаленно уловить логику в твоих действия если честно. Пока безуспешно. Россия после этого тихо вздохнул и начал медленно есть, настырно игнорируя злобный взгляд алых глаз, упорно смотря в тарелку. В конце концов такое пристальное внимание начало его явно нервироваться и, отложив вилку в сторону, он раздраженно посмотрел на Гилберта из под густых бровей. – Что так хочется знать? Смотри не пожалей о своём любопытстве потом, – предупреждающе усмехнулся Иван. Гилберт закатил глаза и кивнул. – Давай уже, ты итак порядком затянул, – он потянулся за подостывшим чаем и с удовольствием отпил его. – Это любовное проклятье. Гилберт после этого абсолютно абсурдного заявления зашелся в кашле, чуть не расплескав весь горячий напиток. – Ты издеваешься?! Что?! Скажи что это шутка! Как ты узнал? Нет, конечно были всякие предположения в их исследованиях, но именно это Гилберту никак не удавалось увязать в контексте с Америкой. Это скорее было похоже на больную юношескую фантазию, чем на реальность. – Это типа как? Он же тебя недолюбливает ещё с времён коммунистов? Если я не ошибаюсь… Или эти чувства каким-то образом модифицировались во что-то страшное? Фу мерзость какая, любитель тюльпанов и то получше смотр… Закончить фразу Гилберт не успел, его прервала вилка летящая прямиком в его глаз. Однако его внимательности хватило, чтобы наклонить голову на пару сантиметров. И вместо его черепушки, столовый прибор одиноко торчал в древесине кухонного шкафа, что располагался прямо за ним. – Серьёзно?! – он посмотрел в разгневанное лицо Ивана, – Столько лет прошло, а ты до сих пор реагируешь на каждое моё упоминание об этом как-то так! – Потому что я не хочу слышать от тебя такие упоминания, кол-кол-кол! – Ладно-ладно, давай вернёмся к Америке! – поднял в примиряющем жесте руки Гилберт. Брагинский шумно вдохнул, но тем не менее за своё сантехнической оружие браться не спешил, что уже можно было считать каким никаким успехом в дипломатии. – Чёрт его знает, взбрести ему в голову может что угодно, – Иван устало прикрыл глаза и помассировал виски, – Господи, почему черт знает что наворотит другой, а стыдно мне. – Но это немного странно. Куда страннее как романтическое проклятье вылилось в такие последствия? – Гилберт нахмурился в попытках понять абсолютно непонятный для него мир волшебства и прочей чертовщины, и внезапно его осенило, – О, неужели твоя антимагическая защита так сработала? Иван несмотря на достаточную разумность заявлений помотал головой и нервно отпил из своей кружки. Что бы там ни было, делиться об этом он точно не спешил. И Гилберт мысленно помолился Богу о терпении. С этим русским оно было необходимо просто тоннами. И как только Байльшмидту удалось испытывать вообще к Ивану хоть что-то вроде симпатии. Вот уж… – Это потому что моё сердце несвободно. Тихо проговорил он очаровательно – этого Гилберт не признает и под дулом Вальтера – покраснев. – Ну ни черта себе, – Брагинский напротив нахмурился от этих слов и злобно сверкнул аметистовыми глазами, – До сих пор? Серьёзно? Я что-то думал, что ты простился с теми чувствами. Любовь Ивана к Голландии была притчей во языцах ещё в её рассвете, когда европейские страны с опаской примеривались и оценивали власть и могущество вышедшей наконец-то в свет северной нации. Пруссию всегда кривило от одного упоминания этого “блистательного” союза. До сих пор кривит, если честно. За столько лет после их на удивление тихого, но неприятного расхода Гилберт уже надеялся, что любитель курительных трубок остался скорее несмешным, болезненным репутационным напоминанием, чем кем-то более. Кажется он ошибался. Пруссии хотелось со всей силой садануть кулаком по столу, но в последний момент он сдержался. Иван не оценит поломанный стол и разговору это тоже не поспособствует. – Это не касается Голландии, если ты о нём, – Иван закатил глаза и даже не попытался швырнуть вторую вилку. Если это было не о нём, дело становилось запутанней. В смысле, сердце России было занято? И кем тогда? Кто вообще из кандидатов подходил на эту безумную роль? Кто-то из прибалтов? Нет, абсолютно невозможно, это даже на плохую шутку не тянуло… Хотя вся эта ситуация не тянула на неё тоже, почему бы миру и не добавить ещё щёпотку идиотизма. Всё эти мысли словно кучей навалились на Байльшмидта, и он почувствовал, что ему сильно захотелось отхлебнуть чего покрепче. На трезвую голову он к таким разговорам готов явно не был. – Если не его, то нахрен кого? Как ты вообще понял, что это связано с этим, ты же ничего от этих двух недоколдунов не узнал! – В отличии от тебя я в поездке языком не трепался и припомнил кое-какую литературу. – С каких пор ты интересовался магическими трудами Великобритании? Россия про себя только пробурчал что-то невнятное и отмахнулся от ответа на последний вопрос. Однако разговор про книжку не раскрывал главный животрепещущий момент жизни Брагинского. А Гилберт просто обязан был знать. Поэтому он постарался аккуратно, яко бы скучающим тоном вывести разговор в другое русло. – А почему ты решил, что это вообще связано с тем, что твоё сердце несвободно? – Гилберт наблюдал за собеседником из под ресниц, – И кто же этот несчастный? Но вместо ответа, Иван тяжелым тоном спросил его сам: – Напомни-ка, Гилберт, ты приехал ко мне из-за какого-то плохого предчувствия? Пруссия недовольно нахмурился, не совсем понимая к чему клонит Россия, но почему-то подумал, что теперь, со всей этой запутанной ситуации, признаться в тех стрёмных снах будет уже не такой плохой идеей, как казалось ему в самом начале. – Ну если быть точнее мне снилось пару весьма забавных сюжетов, поэтому, ну я как бы подумал с этим разобраться поплотнее. Он отвёл взгляд ожидая какой угодно реакции от Ивана, начиная от непонимания заканчивая его сатирической усмешкой, но тот лишь неловко прикрыл лицо руками и уставился куда-то в стол. Такое поведение порядком удивило Гилберта и тот уже подумал не вернулось ли недавнее недомогание снова, однако вскоре Иван просто встал из-за стола и спешным шагам прошел в сторону своей библиотеки, оставив Пруссию в ещё большем непонимании. Не прошло и пары минут, как он вернулся с парочкой старовыглядивших бумаг, написанных каллиграфической прописью, которую Байльшмидт мог разобрать только изрядно напрягшись. – Что это? – он аккуратно взял истрёпанную бумагу и постарался вчитаться, разобрать получилось только заглавные буквы. – Я не буду тебе это пояснять, – сказал русский, резко отвернувшись в сторону серванта, из которого достал свои запасы водки, – Не на трезвую голову уж точно! Пруссия цокнул и ещё раз предпринял попытку разобраться. В какой-то момент ему удалось разделить что где, и первые слова стали складываться в почти осмысленное предложение. А через какое-то время ему удалось прорваться через первый абзац. Текст был какой-то описательной выдержкой про знаменитые эзотерические практики на любовном поприще. Смотрелось как простое цитирование с сухим изложением фактов “Источник. Примерные компоненты. Основное действие. Побочные действия. Историческая выдержка или две, касательно применений данной магии”. Первые шесть штук из списка никак дела не касались, но вот как раз на конце первой и начале второй странице содержалась заветная информация, касающаяся Ведьм Розария. И пока Гилберт продолжал прорываться сквозь витиеватость почерка, Брагинский залпом осушил уже вторую рюмку водки. На моменте чтения ингредиентов Гилберту хотелось смеяться, когда он плавно перешел к сухому описанию действия захотелось открыто выразить сочувствие Ивану – всё-таки в сравнении с навязанной любовью/полным подчинением и нарастающая агония вполне себе покажется делом неплохим, повезло что у Ивана была уже “дама сердца” – на этом моменте Гилберт скривился – которая и не позволила стать Российской Федерации преданной собачкой Соединённых Штатов. – Ты дочитал? – спросил глухим басом Россия, прервав своё распитие. Гилберт качнул головой и продолжил занимательное чтиво. К началу исторических выдержек вся краска сошла с его лица. И он вцепился в эту парочку листочков без всякой жалости сжав их. Ему не верилось, что дальнейшая информация была правдой. А если она была правдой? Если допустить, что они с Иваном два болвана? – Ты хочешь мне сказать, что человек, которым ты решил занять своё сердце это я? – он оторвал взгляд от старых рукописей и посмотрел со всей серьёзностью, на которую был способен на Ивана, – И что так как твои чувства взаимны, именно поэтому мне, Великому, снились эти бредоватые сны? Русский покраснел. Выпил ещё одну стопку водки. Перевёл взгляд на Гилберта и без всяких слов просто развёл руками. Этот жест Байльшмидт мог расшифровать только как: “Да, ситуация примерно такая, что с ней делать я в душе не знаю и знать не хочу”. – Давай сюда свою водку, я на такие темы трезвым тоже вообще-то разговаривать не собираюсь! – прокричал Гилберт и почти сразу заграбастал сосуд с хрустальной жидкостью и не наливая его в рюмку выпил прямо так, из горла. Водка была как всегда хороша, обожгла горло, но в голову, к сожалению, сразу не дала, лишь после четвертого крупного глотка в мыслях наконец-то появилось приятное помутнение, думать о всех возможных проблемах сразу стало легче, а от идеи, что Россия в него влюблен захотелось хихикать, а не материть всю округу. – Кто ж из горла пьёт? Недовольно зашипел Иван и попытался вернуть алкоголь обратно себе, но Пруссия, встав со стула, ловко увернулся от всех его выпадов и почти играюще поддразнил напоследок. – Только отчаянные люди. И резким движением отдёрнув в последний момент бутылку прямо из рук Брагинского, Гилберт, подгадав момент, притянул Россию за грудки и поцеловал. Это был смазанный поцелуй, потому что прусс немного не рассчитал расстояние. Но этого было вполне достаточно, чтобы тот замер холодным истуканом, явно не до конца понимающим, что делать дальше. Гилберт отстранился посмотрел на расширенные фиолетовые глаза напротив и раздражённо вздохнул. – Что мы так и будем стоять, как два идиота? Мне кажет… – на этом моменте уже Гилберта грубо заткнули поцелуем. Ну вот, теперь это больше походило на достойное продолжение вечера. *** – Мне кажется, или Гилберт нас вообще не навещает ~ протяжно протянул на немецком с выраженным итальянским акцентом Феличиано практически на ухо Германии, – Россия его там случаем не держит в заложниках? Людвиг, пытавшийся до этого сосредоточиться на бумагах, невольно вздрогнул, вспоминая последний телефонный разговор с братом, который закончился тем, что Гилберт попросил… цитата: “Отъебаться на пару месяцев”. Аргументируя эту достойную фразу не менее достойной причиной, в роли которой выступал медовый месяц. Подробности личной жизни Великой Пруссии младший Байльшмидт не очень-то хотел знать, поэтому вежливо попрощавшись с старшим, он подасадовал на увеличившуюся документацию и мысленно пожелал России крепких нервов. – Я бы больше побеспокоился за Ивана.