Увечья на зеркале

Он был счастливым, жизнерадостным, громким, непоседливым, ярким и таким необычным, что хотелось закрыть глаза. Но отвести взгляд в самом деле не представлялось возможным, как бы Нефрит ни старался. Он нарушал правила, нарушал душевное равновесие и горел, горел, горел... И трудно было не упустить из виду момент, когда ты сам начинал гореть, поддаваясь этому неистовому пламени, грозящему сжечь всё вокруг дотла, разрушить все стены, оставить только голые, ничем не прикрытые чувства. Он улыбался. Ярко, открыто, всем своим естеством, поражая до глубины души. Улыбался каждому дню, каждому человеку, всему миру, он улыбался даже ему. Он хотел сделать его обычнее, сломать стену с правилами, разбить лёд, что полностью окружил его после смерти матери, всегда подходил к нему, звал, шутил, дразнил, переворачивал вверх дном, говорил, говорил, говорил... Так певуче, так громко. Он был всем тем, чем не был Лань Ванцзи. И из-за его шумной неправильности, не идеальности, из-за его свободы, к нему тянуло, словно мотылька на пламя свечи. Второй нефрит не боялся обжечься, он боялся того, что с ним станет, будь Вэй Ин его. И он боялся того, что станет с Вэй Ином. Свои чувства он принял, поддался, ведь они разрослись так стремительно, что вырвать их с основанием было больше невозможно. Они оплелись корнями и стеблями вокруг рёбер, давая дышать... Как-то слишком свободно. Такого человека, как Вэй Ин, нельзя запереть за стеной в три тысячи правил и не повлечь за этим последствий. Он может сломаться, подобно его матери, закрыться, за дверями дома с горечавками и молча дышать горным воздухом, сквозь открытые окна. Но Лань Ванцзи не знал, что нельзя сломать то, что уже было сломано. Он ничего не знал о детстве этого юноши, о его боли, непонимании в приёмной семье и скрытом самобичевании. Он видел только внешний свет, оболочку, которая отводила глаза от чёрного сгустка внутри. А сейчас он стоит посреди библиотечного павильона с широко раскрытыми глазами и чувствует, как собственное сердце дрожит, готовое разлететься на осколки. Вэй Усянь отбывал своё наказание за переписыванием правил, подсунул ему сначала портрет, а потом ту непотребную книжку, и они повздорили. Лань Ванцзи вышел из себя, внутренне поражаясь, как этот человек на него влияет, и бросился в атаку. Ничего особого не произошло, он просто с силой схватил негодника за запястье, но тот вдруг вскрикнул так сильно, словно кости сустава рассыпались в пыль. Под пальцами Второго нефрита стало влажно, рукав окрасился в красный, и его тело действовало быстрее, чем он мог подумать. Меч, жалобно скрипнув ножнами, был отброшен на пол, чужой рукав клановых одежд закатан по локоть. Вэй Ин вырывался, толкался, но у него не было шансов против стальной хватки. Шрамы. Они были везде. Вся рука была в шрамах и порезах: большие и маленькие, глубокие, по диагонали, ровные, гладкие, некоторые прямо на венах, они не заканчивались на сгибе локтя, они уходили выше, к плечу, терялись в слоях одежд. Те, которые он задел, были совсем свежие, сочились сукровицей, воспалились по самому краю, ювелирно обходили толстые вены. Когда он поднял взгляд на чужое лицо, его едва не вывернуло наизнанку. Серые глаза смотрели со страхом и безразличием, словно для этого человека больше не было смысла играть ту роль, раз его тайна раскрыта. Он выглядел пусто, как мертвец без души, продолжающий двигаться на чистых инстинктах. — Отпусти, — звонкий голос был ровным, приказывающий, агрессивный. Он был болен. Вэй Усянь был серьёзно болен. Ничего не осталось от того жизнерадостного мальчишки. Сейчас перед ним стоял кто-то другой. Холодный, измученный и такой чужой, что хотелось взвыть. Серые глаза утонули в мутной пелене, в уголках собрались крупные капли и заскользили вниз по щекам. Он повторил "Отпусти" в этот раз задушено, жалко, громко всхлипнул и закусил до крови губу, словно стараясь наказать себя за этот постыдный жалкий звук. Лань Ванцзи никогда не видел такого выражения на этом лице. Вэй Усянь был очень пластичным, он сменял миллион эмоций за одну минуту, но то, что сейчас отразилось на его лице, Второй нефрит был уверен, будет преследовать его в кошмарах. Он всегда хотел оградиться от него, чтобы вновь жить в тишине и покое, пока не понял, что больше не сможет. И сейчас он слышит, как трещит и рвётся по швам его занавес ограждений и отговорок, когда он подаётся вперёд, прижимает к себе: одной рукой за талию, другую кладёт на затылок и утыкает в своё плечо. Плевать, что клановые одежды будут испорчены слезами и кровью, что дядя назначит ему наказание. Он обнимает человека, который стал ему солнцем, и сейчас это солнце задыхается от собственного огня, оно вот-вот готово взорваться и растечься лавой по полу. Вэй Усянь обмякает в его руках удивлённо, его ноги слабеют, и Лань Ванцзи тянет его за собой. Садится на колени, прижимает к себе, не позволяя отстраниться. Он не знает, что за ураган сносит всё внутри, но всем сердцем хочет забрать хоть немного боли у этого хрупкого солнца. Вэй Ин хватается за него пальцами, сминает на плечах слои одежд, прижимается лбом к груди с неистово бьющимся сердцем и рыдает в голос, давится, задыхается, цепляется за него, как за спасательный круг, будто Второй нефрит Ордена Гусу Лань единственный, кто может быть ему опорой. — Почему, почему, почему... — шепчет Вэй Усянь, словно мантру. В руках его дрожь, а в голосе боль, и единственное, что он может, это крепче сжать челюсти, отгоняя от себя панику. Он не помнит, сколько просидел времени, оно словно патока, ускользнуло сквозь пальцы и впиталось слезами в его плечо. Он рассеянно, автоматически гладит по спутанным волосам человека в своих руках и думает, что сам уже обречён. За окном вечереет, близится время отбоя, но в этом нет никакого смысла, потому что прерывистое дыхание выровнялось, тело расслабилось и погрузилось в глубокую дрёму. Он не размыкает объятий, не двигается, чтоб не спугнуть чужое спасительное забытье. В таком положении его находит Лань Сичень и когда подходит ближе, прикрывает рукавом открытый в изумлении рот. Белые одежды его младшего брата пропитаны кровью, а в его глазах такая боль, что самому становится больно. Он переводит взгляд на Вэй Усяня и складывает в голове дважды два. Ванцзи благодарен брату за то, что он ничего не говорит по дороге к лекарю, просто отрешённо смотрит перед собой, словно тоже не верит, что такой человек, как Вэй Ин, может истязать себя ранами. Они расходятся молча, не обронив ни одной фразы, заключая немое соглашение поговорить обо всём на рассвете. Лань Ванцзи остаётся на ночь в больничном павильоне, устраивается на кровати напротив и вслушивается в чужое хриплое дыхание, надеясь, что оно никогда не прервётся.