Увечья на зеркале

Он устроил себе самосуд,

Зеркала разбил на осколки.

Утром помогут, но не спасут,

Оставляя в запястье иголки. Горько, во рту оседает солёный привкус бессилия. В его краях умирать молодым стало привычкой, подносить себя жертвой — тоже. Глубоко под кожей ворочается боль, движется вместе с кровью по венам, скользит между мышцами, царапает кости, вылезает наружу и течёт по спине, сладкая, алая и горячая. "Больно, больно, больно, больно, больно, больно..." Удар Цзыдянем в самом деле как разряд молнии. Он огибает одежды и бьёт прямо в плоть, прожигает, выжигает на сердце клеймо, яркими буквами отпечатывается везде: на коже, на душе, на мыслях. Мышцы на кости натянуты, напряжены, поражены, заходятся дрожью, играют на тетиве. Он соглашается мысленно с каждым словом госпожи Юй. Признаётся в ошибках, стоит на локтях, готовый взорваться, чтоб проползти через все рубежи на нейтральной земле. Кормится сказками, чернильными язвами, молчит без особых причин. Но это не сделает его наказание меньше, не заставит себя чувствовать лучше. Не заставит мир вокруг горла вращаться снова. Ничего нет. Ничего не существует. Есть только сиреневый цвет и боль. Есть только желание, чтоб кнут промахнулся и сломал ему шею. Прямо сейчас. "Пожалуйста.." Хочется плакать. Разрыдаться как в детстве, так сильно, чтоб потом нечем было дышать и лёгкие горели, чтоб каждая стеклянная капля осела пеплом на языке. Хочется кричать, вырваться, молить о пощаде, сбежать – всё что угодно, лишь бы не чувствовать больше кнут на своей спине. Он думает, чем же это всё заслужил, и не может придумать, потому что ещё один удар выбивает из него все мысли. Он чувствует себя беспомощным, слабым, жалким животным на бойне, которое было для хозяев всего лишь игрушкой, а теперь пришло время выбросить этот мусор. Госпожа Юй кричит что-то ещё, но он уже не разбирает слов. Пот градом катится по вискам, пока он одной силой воли стоит на коленях, крепко сцепив челюсть. Нельзя кричать, даже дышать тяжело нельзя. Нужно притворяться сильным, гордым, делать вид, что это пустяк. Ему ведь ещё до своей комнаты идти. Он должен стараться, держать лицо, никому не дать увидеть прорехи в маске, должен смеяться и жить так охотно, чтоб когда откажут лёгкие — он смог дышать через окна. Перед глазами стоит кровавая пелена. Кнут обесцветился, стал белоснежным, бьёт во всю силу, обрушивая на него ярость. Руки дрожат, грудная клетка не слушается, кажется, что ещё один удар – и всё: его позвоночник сломан прогоревшей трухой и он навсегда останется калекой. Бесполезнее, чем сейчас. А потом всё прекращается так стремительно, что тошнота подкатывает к горлу. Он резко вскидывается на кровати, его клонит на бок, но чьи-то крепкие руки подхватывают, держат, пока его трясёт в немом истеричном крике. Ему страшно и он дрожит, дрожит, дрожит... — Вэй Ин... — Глухо слышится над головой. Всё будто под водой, но голос такой спокойный и нежный, что когтистые лапы отступают назад, позволяя не плакать. — Это просто кошмар. — Не.. не кошмар, — произносит он. Сипит, но перед глазами всё ещё мелькают белые вспышки. И тот, кто его держит, ощутимо вздрагивает, деревенеет, ещё сильнее прижимает к себе. — Кошмар, — говорит он уверенно. И Вэй Ин ему верит, так отчаянно, так легко. Несколько минут спустя руки отпускают его, перемещаются на плечи, слегка отодвигая. Вэй Усянь поднимает голову и смотрит в золотые глаза напротив. От того, что происходит дальше, Лань Ванцзи почти физически больно. Вэй Ин вспоминает о том, что было вчера в библиотеке, и отшатывается от него, как от прокажённого. Его взгляд загнанный, как у животного при смерти. Он прижимается к стене, тяжело дышит и медленно подносит запястье к лицу. Рукав нижних одеяний спадает, и все его руки в бинтах. Он трогает грудь, проводит ладонью по бедру. Бинты. Все порезы в бинтах. До последнего. Лань Чжань осторожно придвигается ближе к нему, миллиметр за миллиметром, протягивает медленно собственную руку ладонью вверх в мирном жесте. В стальных глазах паника, в них вертится тысяча мыслей, но нет ни одной, что поможет вернуться назад. Лань Ванцзи едва касается тыльной стороной ладони чужой влажной щеки. Лицо Вэй Усяня пошло красными пятнами от слёз, глаза опухли, а губы искусаны. Успокоиться не выходит, и он звонко бьёт руку, которая гладит его по щеке, разворачивается корпусом, хочет сбежать, но не может двинуться с места. Заклятие оцепенения. — Прости, — Вэй Ин вздрагивает. Лань Чжань никогда не извиняется перед ним. И он, скорее всего, уже сказал ему двухдневный запас слов. — Это для твоего же блага. И уходит. Оставляет одного, бросает, как все остальные, не оборачивается, притворяется, что беспокоится, одним этим действием делает хуже, ломает, как спичку, зажав между пальцами. И обида подкатывает к нему, душит, гладит грубыми кистями беззащитную шею. Нет надежды, нет веры. "Мы не друзья", — бьётся набатом в голове. И это от слёз до истеричного хохота. Конечно. Они никогда ими не были. Он — посторонний. Убожество. Пыль у дороги, полевой цветок в роскошном саду. Никто, сын слуги, отродье. И все с ним общаются, потому что нет выбора. Но у Лань Чжаня он есть. Как только его прямая спина исчезает из поля зрения, в палату заходит лекарь. Притвориться, что всё хорошо — легко. Он прятал шрамы и руки грел, защищая своё сознание потом и кровью, — как умел. Но вопросов нет, никто от него ничего не хочет, только обрабатывают раны, меняют повязки и мазь. И смотрят так сильно сквозь призму жалости, что хочется снова взяться за нож. Он остаётся один до вечера, изучает потолок, гладит сквозь ткань увечья, делать ему больше нечего. Никто не приходит, не смотрит с жалостью, как на умалишённого, это может и хорошо, но полосы шторма ещё виднеются на горизонте. Он, по привычке, не спит во время отбоя, когда цикады за окном воют в голос. В темноте всё обретает чудесное свойство — падать на пол, разбиваться вдребезги. И слёзы снова льются из разбитого зеркала. Стёкла треснули, стёкла брызнули — исцеловали лицо, изгрызли. Что будет потом? Что есть сейчас? Как ему быть и как быть с этим всем? Если об этом узнают в Пристани, не видать ему больше спокойной жизни. Не то, чтобы она таковой являлась, но теперь всё будет совершенно иначе. Насмешки утроятся, а чего будут стоить обеспокоенные взгляды Яньли и Цзян Чэна. Его материальный ад на одного человека расширится, пополнится новой коллекцией пыток, вопросами о самочувствии и пристальным вниманием со всевозможных сторон. Теперь весь заклинательский мир узнает, что первый ученик Ордена Юньмэн Цзян самоубийца и псих. Как прелестно. "Нужно бежать отсюда." И конечно же, в эту минуту в его скромной медицинской обители появляется не кто иной, как Второй нефрит Ордена Гусу Лань. Притворяться спящим бессмысленно и больше не хочется играть роли, особенно перед тем, кто безжалостно сорвал твою маску с лица, так и не дав прикоснуться к своей. Он наверняка испытывает ещё большее отвращение, находясь с ним на расстоянии вытянутой руки. Если пожелаешь, можешь коснуться белоснежных одежд, но будь готов, что тебе сломают твои многострадальные конечности. Золотые глаза даже в темноте хорошо различимы, они прожигают в теле чёрные дыры. Неприкрытая правда скрывается под одеждой вместе с бинтами, вчитывайся, если хочешь, и тогда узнаешь из переплетения шрамов, как черпать улыбки из горячих точек. Как сдерживать горе, не глотая слёзы, не задирая голову, как жить в вечной войне с самим собой и свежим голодным холодом. Вопреки ожиданиям, Лань Ванцзи сам нарушает пределы дозволенного и садится на край его постели, а затем толкает ему в руки тарелку с едой. Точно, он же весь день игнорировал бурчащий желудок. Как только в его руке оказывается заветная пища, и он тянется сам, чтобы взять палочки, его немногословный собеседник достаёт из рукава небольшую глиняную бутылочку и тоже отдаёт, — кладёт прямо в ладонь. Вэй Ин откупоривает крышечку, решая, что с рисом и овощами можно разобраться позже. От увиденного его брови неумолимо ползут вверх настолько, что скрываются за чёлкой и грозят вовсе покинуть лицо. Безупречный, благородный Лань Ванцзи, гордость Ордена Гусу Лань, не только нарушил правило, которое гласит, что все адепты должны спать в девять часов вечера, но и принёс ему(!) к пропущенной трапезе острого соуса из Цайи. Вэй Усянь поражён до глубины души. Он поднимает взгляд на Второго нефрита, который смотрит куда угодно, только не на него, и который надеется, что мрак в помещении скроет его красные уши. Уголок губ Вэй Ина дёргается, а в следующую секунду он уже вовсю заливается смехом, не сгибаясь пополам и не откидываясь назад только благодаря еде на его коленях. В этот раз Ванцзи наконец снова смотрит на него и чувствует, как румянец плавно перетекает на шею. Отсмеявшись и хорошенько удобрив еду острым соусом, он посмотрел на своего спасителя от пресной травы, чьё лицо оттаяло и казалось сейчас донельзя нежным и мягким. Смущённым. Он ел в тишине, потому что хватит подбивать благочестивых людей на нарушение правил, а потом в этой темноте улыбнулся так ярко и искренне, что Лань Ванцзи на секунду подумалось, что он ослеп. — Спасибо, Лань Чжань. Но из-за меня ты нарушил правила и тебя накажут и... — Не беспокойся об этом, — Отлично, хорошо. Теперь этот человек ещё и нарушил правило о том, что нельзя перебивать своего собеседника. — Спасибо. Мне правда стало немного легче. Я знаю, что тебе тяжело со мной находиться, особенно, после того, что случилось, потому, что ты ненавидишь меня и нарушать правила это... В общем... — Нет. — А? — Вэй Ину начинает казаться, что он либо спит, и это ужасно странный сон, навеянный ему его больной фантазией, либо он окончательно тронулся умом. — Не ненавижу, — И так вздыхает при этом, что улыбка сама ползёт Вэй Ину на лицо. На этом они замолкают, пока Лань Ванцзи убирает грязную посуду на поднос и ставит на столик возле выхода. А потом серые глаза непонимающе моргают, когда этот невероятный человек расстилает соседнюю кровать и снимает верхние одеяния с лобной лентой, складывая их аккуратной стопочкой в изголовье. — Лань Чжань? — Я буду спать здесь. — Что?! Но тебе совсем не обязательно оставаться со мной всё время... — Вэй Ин обрывает себя, потому что понимает причину такой детальной слежки. Здесь уже не помогут обычные средства, остаётся только бдительное соседство. Он отворачивается к стене лицом, хоть в ночи и не видно её поверхность. Их лунный дом в самой тёмной фазе, разделен надвое, снова погряз в тишине — обрывке от одной фразы. И он зашторивает глаза, пытается вырвать сонливость из рук, две попытки из трёх. Так много хочется рассказать и обязательно вслух. Не слышно шелеста покрывал, только тяжёлое равномерное дыхание. — Я поговорил с дядей, — Вэй Усянь вздрагивает. Мир вокруг него не рушится, ничего не происходит, только зеркало его души рисует на себе новую глубокую трещину. — Он... Передавал свои извинения. Вэй Ин резко садится на кровати, как сегодня утром, после кошмара, разворачивается обратно лицом к собеседнику и выглядит не просто удивлённо, как после подарка в виде перца, он выглядит настолько шокировано, насколько это возможно. А Лань Ванцзи подходит к нему, бережно берёт за руку, оплетает своими пальцами изрезанную кисть под слоями бинта, нарушая своё собственное правило не касаться чужих людей и продолжает: — Ты... будешь лечиться под моим присмотром. Тебя освободили от занятий и для всех мы всего лишь тренируемся вместе. Никто не узнает, что на самом деле тут происходит. — Ты... Я... А как же дядя Цзян и мадам Юй? — Дядя передаст им письмо. Дева Цзян и Цзян Ваньинь не должны ничего узнать. Вэй Усянь больше не отдаёт себе отчёт в действиях, он даже не замечает, что сдерживает слёзы из последних сил. Всё, что ему нужно — это обнять Лань Чжаня за спину и уткнуться ему лицом в живот, чтоб шептать одно единственное "спасибо" и чувствовать робкие движения музыкальных пальцев в своих распущенных волосах. Когда они отстранились друг от друга, Вэй Ин уснул, едва его голова коснулась подушки. Этой ночью кошмары ему не снились. Ему ничего не снилось.