Путь под лазурным небом

Когда эйфория от того, что я могу прожить новую жизнь прошла, меня захлестнула дикая истерика. Всё то немногое, что было мне дорого, а именно семья и друзья, остались там. Счастливые и не очень моменты, что я провёл с ними. Вся моя грёбаная жизнь осталась в далёком мире! Эмоции вернулись и громадным цунами захлестнули меня, унося ко дну отчаяния. Я мог только кричать. И я кричал. Так сильно, как мог. До тех пор, пока не «выдохся». Дикая тоска сменилась злостью. Злостью на то, что я помню всё в мельчайших деталях. На то, что я продолжаю чувствовать старые эмоции. И я снова кричал. И пытался вырваться из этой клетки. Но клетка была прочной, а мои крики и попытки — слишком слабыми. Я бился, плакал, и звал на помощь. Это был кошмар. Чересчур реальный. Но тюрьма не желала ломаться. Её железные прутья крепко держали меня в этой темнице. Я устал кричать и со временем просто выгорел. Злость сменилась апатией. Апатия — надеждой на новую жизнь, и я обратил своё внимание к реальности. И первое что меня ожидало в реальности — это ссоры. Опекунами нового тела стали родственники моей погибшей матери — Петуния, моя родная тётя, и её муж Вернон. Предметом ссор между ними, как можно догадаться, стал я. Тётя была настроена отрицательно, а вот Вернон «выбрасывать» новоявленного племянника желанием не горел. Петуния, кажется, что-то не поделила с моей мамой, но что именно — я не понял. Самым запоминающимся из всего этого был крик: «Я Нормальная! Мы нормальные!». Честно говоря, я снова боялся. Я не хотел провести часть своей новой жизни в приюте. К счастью, Вернон все же смог переубедить жену. С документами он обещал разобраться быстро, упоминая каких-то друзей где-то там. Правда, до своих друзей он так и не дошёл — в один из дней пришёл человек и передал все документы на меня и скрылся. Но гадать о всех странностях, связанных с собой и смертью родителей мне надоело, поэтому я сосредоточился на наблюдении за самим собой, лелея огонёк надежды на то, что не останусь вечно сторонним зрителем жизни этого мальчика. Вскоре я даже обрадовался, что первые годы жизни я не имел управления над телом. Ходить под себя? Нет, спасибо, мне хватает и картинки того, что происходит. Время летело быстро, это я понял на третий год жизни Гарри. Хотя, нужно привыкать, что Гарри теперь не кто иной, как я. Что же такого странного в этом событии? Я не помнил второго дня рождения, и, скорее всего, значительного куска жизни тела после него. Я не замечал, что временами погружался в некоторое подобие сна на разное время. Это могло длиться как несколько минут, так и несколько месяцев. На самом деле, чем больше проходило времени, тем больше возникали панические мысли о том, что я так и останусь сторонним наблюдателем, а то и вовсе засну навсегда. Ведь вдруг окажется, что я — действительно лишь гость в душе мальчика. Вторая истерика мне была не нужна — уж слишком сильно я успел поверил в надежду о новой жизни. Отогнать эти мысли прочь помог мой сон. Точнее, все последующие сны. После каждого пробуждения этакий экран, через который я наблюдал за жизнью тела, как будто бы становился всё ближе. А уж после того, как я смог повлиять на тело, пусть и незначительно, подобные мысли и вовсе перестали возникать. Если бы я мог прыгать от счастья и кричать, в тот момент я бы это делал. И очень долго. Я впервые за два с половиной года с самой смерти почувствовал тело. Смутно, как будто всё тело было ватным, но я ликовал. Жаль, что продлилось это недолго, всего несколько секунд. Это отняло у меня практически все силы, и я снова провалился в сон. Запоминающихся событий за первые годы моей жизни произошло удивительно мало. Хотя, наверное, это нормально? Себя прошлого ребёнком я ведь и не помню почти. Точнее, как раз-таки и вспомнил, но, за неимением важных событий, эти знания снова начали затираться. Дни в основном сливались для меня в однообразную картинку. Я оказался очень тихим ребёнком, по сравнению с моим кузеном Дадли. Несмотря на это, мы вполне нормально играли вместе, крупных ссор и драк у нас ещё не было. Ну а мелкие… да пускай играет с этой машинкой первый, ради бога. С старшими Дурслями, в особенности с Петунией, всё сложилось на удивление хорошо. Учитывая её первоначальную реакцию, это даже было неожиданно. Порой, я ловил на себе уж слишком странные и непонятные взгляды от тёти, но, к счастью, всё обошлось. Относились родственники ко мне как к родному, ничем не обделяли. В какой-то момент я заметил огромную проблему, на которую почему-то вообще не обращал внимания, сосредоточившись на окружающем мире. Когда кузен вовсю что-то щебетал, а затем вовсю учился разговаривать осознанно, я понял, что тело молчит. Возможно, это связано с моим положением. Заметил не я один. Меня возили по различным врачам, но все разводили руками. Зато не оставили без внимания мою гетерохромию, которой, вообще-то, у меня не было, когда Дурсли подобрали меня с крыльца. В остальном я оказался полностью здоров. Помимо того, что я наблюдал за жизнью моего нового тела, я размышлял. И в первую очередь мои мысли касались магии. Да, магия здесь существовала, хотя и не в повседневной жизни. Скорее всего, маги скрываются от глаз обычных людей в подполье или даже в каком-нибудь волшебном мире, параллельном этому. Не знай я точно, что она существует, и подумал бы что просто переродился в своём же мире. Правда, в недалеком прошлом. Конечно же, главной темой моих размышлений был очевидный вопрос — а являюсь ли я сам магом? Впрочем, в скором времени все колебания исчезли. Первое проявление магии принесло мне аж две радостных новости. Главной и самой очевидной было то, что я маг и могу колдовать. Развеивающиеся сомнения, что сидят где-то внутри, всегда приводят за собой радость. Так что, будни попаданца, ждите меня! Вторая же принесла облегчение, что я точно не немой и говорить могу. Просто, когда я случайно спихнул со стола стакан и тот разбился, он починился на глазах Петунии. А затем я спросил: «Ты не сердишься?». Я видел борьбу внутри тёти, и, когда она что-то для себя решила, она просто подошла и обняла меня. Вечером об этом уже знал Вернон, но ничего в их отношении ко мне не изменилось. Исходя из этого, я сделал два вывода. Первый: мои опекуны знают о магии, более того, всё это время ждали от меня её проявления. Второй: я, несмотря на роль зрителя, кажется… Привязался к ним. В один момент, мои эмоции и эмоции тела начали сливаться воедино, влияя друг на друга. Можно было сделать вывод, что два сознания (моё и оригинального тела, или, по крайней мере, то что осталось от настоящего Гарри) сливаются воедино. Чем старше становилось тело, тем чаще и дольше я впадал в спячку. В конце концов, и моё «заточение» подошло к финалу. Просто в один момент понял, что на кровати лежу Я, а не тело, за которым я наблюдал столько времени. Минут двадцать я просто лежал и не мог поверить, что наконец-то это свершилось. Слёзы ручьём текли из глаз, а рукава пижамы уже были мокрыми оттого, что я постоянно вытирал ими лицо. Эмоции, долго время не находившие нормального выхода, одержали надо мной верх. Когда же я смог взять себя в руки, я надел очки и осмотрелся. На часах было без пяти семь утра. Все домочадцы должны были ещё спать. Лёгкая паника охватила меня. Ведь чёрт его знает, сколько именно я был погружен в сон. Последним воспоминанием о жизни до пробуждения был мой пятый день рождения. Утерев всё ещё мокрые от слёз глаза сухим местом на рукаве, я встал с кровати. Натянув на ноги тапочки, причём сделав это на рефлексах, я стал осматривать комнату, выискивая отличия. Всё же, всё то время между моими снами я помню довольно чётко, особенно последние дни. Так прошло ещё минут пять, пока я привыкал к ощущению тела. Было решено спуститься вниз. В доме стояла тишина. Переступая скрипучие дощечки, чтобы ненароком никого не разбудить, я медленно продвигался к лестнице. Так же аккуратно спустился вниз. Ступени почти не издавала звуков. Вернон знал толк в строительстве и делал на совесть, правда до самого пола на втором этаже руки у него так и не дошли. Страх о том, что я проспал много времени и что резкая смена поведения с провалами в памяти могли бы вызвать подозрения, улетучился. Подарки, которые мне вручили на пятилетие, стояли там же, где я их оставил в последнем воспоминании. Дата на календаре так же подтвердила мои предположения. — Это значительно упрощает дело, — выдохнул я. — Всего одна ночь. Спать не хотелось. Скользнув взглядом по комнате, решил для начала привести себя в порядок. Когда тревога прошла, вернулись радость и неверие. По пути к ванной я то и дело дотрагивался до разных вещей. Из-за этого чуть не разбил вазу тёти Петуньи, которая досталась ей от матери. Осязание предметов вызывало восторг. И, когда зашёл в ванную, я первым делом взглянул в зеркало и начал ощупывать себя. Даже ущипнул разок. Ущипнул больно, не рассчитав силы. Но даже так я был рад. Я провёл рукой по чёрным взъерошенным волосам, безуспешно пытаясь их уложить. В глаза сразу же бросилась гетерохромия, что неожиданно проявилась у меня несколько лет назад. Вскоре после моего прибытия в семью Дурслей цвет одного из глаз окончательно поменялся. Правый, над которым располагался странный шрам в виде молнии, остался зелёным, как сверкающий изумруд, а вот левый стал серым, как сталь. Прям как у меня в прошлой жизни, что тоже вызывало вопросы. Чёткие скулы, прямой тонкий нос, высокий лоб и бледноватые губы гармонично смотрелись на худом лице. Даже красиво. Для ребёнка. Ещё немного поразглядывав и пощупав себя, наконец приступил к процедурам. У нас с Дадли были одинаковые зубные щётки, поэтому вышла небольшая заминка. Плюнув на это, выбрал красную и взял на заметку проследить за кузеном, чтобы узнать, зелёной ли он чистит зубы или всё-таки красной. Хоть я и видел всё, что видело тело, просто-напросто не обращал внимания на некоторые детали, а то и вовсе не следил за «картинкой». Временами было о чём подумать или же вовсе не было желания наблюдать. Закончив с туалетными делами, я прошёл на кухню. Время подходило к восьми. Долговато я задержался в ванной. — Может, приготовить завтрак? — вслух спросил сам у себя. Я часто наблюдал за тем, как тело помогало тёте Петунье в приготовлении пищи. И делал это по собственному желанию. Никто меня не заставлял. В один из дней, когда тётя готовила, я подошёл и попросился в помощники. С тех пор я, бывало, помогал с едой. Дадли тоже пытался, но подпускать его к плите было чревато. А если что-то и получалось, то не всегда это доходило до стола. Сразу же вспомнилось, как дядя старательно держал лицо, хрустя едва ли не чёрным беконом лишь бы не обидеть сына, смотрящего на него щенячьими глазами. — Что же, посмотрим, что есть из продуктов… — сказал я, открывая дверцу холодильника. Время за готовкой также пролетело быстро. Меня даже стало напрягать, что я совершенно не замечаю его течения. Яичница и тосты уже были готовы. Когда ломтики бекона начали закручиваться, я перевернул их на другую сторону. — Гарри? — за спиной прозвучал удивлённый голос. Занятый делом, я совершенно не услышал шагов. — Доброе утро, тётушка. — Доброе, Гарри. Ты почему не спишь? — Мне приснился плохой сон, и я не смог уснуть. Поэтому я решил приготовить завтрак, чтобы скоротать время, — сочинил я на ходу. Оставалось надеяться, что звучало такое оправдание хоть сколько-нибудь правдоподобно. — Ладно, я закончу с завтраком, а ты иди и переоденься, — выпроводила меня из-за плиты Петунья, занимая моё место и окидывая странным взглядом. Кажется, я был сильно разговорчив. — Ты ведь не забыл, что мы сегодня едем в зоопарк? — Нет, тётушка, я помню. И почему мои первые слова после пробуждения — это ложь? Но да ладно. Скорее всего, про зоопарк я не знаю из-за снов. Ну а может, просто не слушал. Пройдя импровизированную полосу препятствий в виде скрипящих половиц, а скрипели они правда громко, все старались их обходить, я оказался в своей комнате. Представление о том, как одевается Гарри, у меня было. — С днём рождения, Алек… Нет, Гарри Поттер, — улыбнулся я.