Подарки

Бекингем перебрал приглашения, сваленные в одну большую шкатулку, окончательно наведя там редкостный беспорядок, а потом досадливо перевернул ее вверх дном и потряс так, что бумаги «елочкой» рассыпались по столу. Однако письма, которое он искал, нигде не было. Английский герцог приехал в Париж сватать за своего принца французскую принцессу, и принимали его во всех самых лучших домах. В канун Рождества приглашения и вовсе сыпались градом, как жемчуг с его костюма вчерашним вечером при дворе, когда Бекингем неловко дернул роскошную отделку собственного рукава и нитки поползли. Уголки губ герцога слегка дрогнули, когда он вспомнил, как жемчуг стучал о пол Лувра, как публика попроще – гвардейцы, мушкетеры – украдкой поднимали бусины, как шептались вокруг и, глядя на его безмятежно-гордую улыбку, решили, что это беззастенчивая демонстрация богатства. Хорошо вымуштрованный своим многолетним сомнительным положением при английском дворе, Бекингем знал точно прекрасный способ скрывать смущение. Нового французского министра ему указали невзначай, так что герцогу пришлось быстро привести в действие всех своих местных агентов, чтобы выведать подробности. Временщик, стремительно теряющий поддержку королевы-матери и ненавидимый королем – однако… Бекингем поморщился и знаком приказал слуге плотнее затворить окна: французские рождественские гимны не радовали его слух и мешали думать. Однако Бекингем сразу насторожился: люди, выпившие по капле весь яд унижения, чтобы забраться наверх, не склонны ни терять свое положение, ни щадить кого-либо. Лучше бы наладить дружеские связи, какими они могут быть между двумя министрами недружественных государств, или, по меньшей мере, прощупать врага. Вряд ли можно было придумать повод удачнее, нежели рождественский подарок. - Его светлость – англичанин, - мягко сказал Ришелье, вроде бы обращаясь к слуге, но так, чтобы слышали все, - они полагают приглашения ненужными формальностями. Он перевел взгляд на герцога и, глядя в упор, раздвинул губы в тугой усмешке. - И вы, разумеется, совершенно правы, герцог. Двери всех домов Парижа открыты для вас и для меня честь, что вы выбрали мой. Он жестом пригласил всех следовать за собой и едва поверил своим ушам, когда герцог, не слишком громко, но и, не понижая особо голос, ответил: - Полагаю, все двери передо мной распахнули, чтобы я не счел себя Пер Ноэлем и не начал пользоваться окнами… или черными входами. По-французски он говорил очень бегло, но с заметным акцентом. Присутствующие рассмеялись, словно не заметив двусмысленности шутки, однако имеющие уши да услышат. Ришелье чуть повернулся к стоящему рядом мужчине в простой серой сутане и произнес по-латински: - Муж всех жен, жена всех мужей, отец Жозеф. - А вы не пожалели сил навести справки, - тут же отозвался Бекингем, тоже понявший фразу. - Я сравнил вас с Цезарем, ваша светлость, это ли не комплимент для государственного мужа? - Соглашусь и лишь выражу надежду, что мне не придется умереть от удара кинжалом для пущего сходства. Переодеться после торжественной рождественской мессы Ришелье не пришлось и, затянутый в пышный алый шелк кардинальского одеяния, он выглядел старше и болезненнее. Елка, стоявшая в самом центре зала, сверкала бесчисленными свечами, позолоченными орехами, развешанными конфетами и раскрашенными игрушками, ангел на верхушке выглядел до крайности самодовольным, и в ярко освещенном богато украшенном зале стоял шум. Кардинала герцог нашел совсем в других комнатах: темных, едва освещенных луной через незанавешанные окна, холодных, вряд ли протапливавшихся хоть раз за всю зиму, спартански обставленных. Все эти уловки Бекингем, прекрасно помнивший, что такое жить при дворе не по средствам, знал как по нотам. Ришелье сидел за столом, где стояла единственная свеча, и быстро что-то писал. Перед ним лежало письмо, на которое, очевидно, следовало ответить. Позолоченная чернильница изображала рождественского ангелочка, играющего на дудочке. - У вас чудесный вечер, господин кардинал, отчего же вы нас покинули? Ришелье поднял голову от письма, а потом и вовсе убрал исписанные листки в ящик стола. - Я отслужил всенощную, две бессонные ночи подряд не пойдут на пользу моей мигрени. Свеча на столе мигнула, и по губам ангелочка скользнула такая сладострастная ухмылка, что Бекингем приподнял брови: да полно, дудочку ли держит во рту это существо? Голова у герцога кружилась от шампанского, свечного запаха и знакомого томительного и неприятного чувства. - Вы не были на мессе, - заметил кардинал, решив, верно, что молчание опасно затягивается. - Грешен. Вы желаете принять мою исповедь? Кардинал отодвинул кресло, то ли чтобы просто уйти, то ли чтобы проводить гостя в домашнюю церковь, но Бекингем не дал ему такой возможности, опустившись на колени перед Ришелье. Руки его, опиравшиеся об алый шелк сутаны, были молитвенно сложены, но смотрел герцог в глаза своему исповеднику прямо и вызывающе, на ярких губах играла соблазнительная улыбка. - Простите меня, святой отец, ибо я согрешил, - начал он. - Я до сих пор верю в Пер Ноэля - полагаю, это можно считать идолопоклонничеством. Я убивал: на дуэлях, шпагой, наповал, и тихим шепотом на ухо, в темноте алькова. Я беру деньги из казны, Яков знает об этом - не уверен, следует ли такое назвать воровством, но думаю - да. Я лгу, клянясь испанцам, что парламент еще подумает о свадьбе Карла и их инфанты – Карл ни о ком кроме вашей принцессы слышать не хочет. Я не заходил так далеко, чтобы возжелать ослов, тем более чужих, но чужих жен я хотел частенько и обычно добивался успеха, - он замолчал, переводя дыхание, улыбка, кривящая его губы, стала еще более откровенной. - Что там дальше, ваше высокопреосвященство? "Не блуди"? Грешен. - Довольно, - внезапно перебил его кардинал, кладя свою прохладную белую руку рядом с пылающими пальцами герцога. Бекингем откровенно рассмеялся, провел языком по губам, оставляя их влажными, и склонился к руке кардинала, словно чтобы поцеловать кольцо, и, вместо этого, просто прижался к ней лицом. Ришелье на мгновенье положил ладонь на его голову, а потом встал на ноги и поднял герцога. Отвечая на испытующий, насмешливый взгляд, он открыл неприметную дверь и провел Бекингема в спальню. В углу потрескивал камин, в отблесках его пламени на небольшой елке мерцали посеребренные и стеклянные звезды. Пахло елью, мужскими духами и ладаном. Кровать под пыльным балдахином стояла в самом темном месте. Они едва видели друг друга. За окном безостановочно звенели праздничные колокола. Локоны герцога разметались по подушкам, пока он мотал головой по постели и шептал какие-то непристойности на своем родном языке, и это было хорошо уже тем, что Ришелье было легко отвлечься от его речи. Щеки Бекингема оставались бледными, но когда кардинал касался их губами, то чувствовал испепеляющий жар. Герцог умудрялся поддаваться и ускользать одновременно, словно сам не знал, чего хочет. Губы у него кривились – он не то сдерживал гримасу, не то улыбку. А иногда неверный свет камина проскальзывал так, что белозубая улыбка и вовсе становилась оскалом. Бекингем притягивал кардинала в объятия ближе, искал губами неуступчивый рот, а светлые глаза его блестели в темноте, и Ришелье как никогда был близок к тому, чтобы поверить, что нет никакой скрытой причины во всем происходящем, а только кружащие голову рождественские ночи. Кардинал спрятал лицо в изгибе плеча любовника, когда тот выгибался на вершине удовольствия, и пальцы его стискивали сорочку кардинала так крепко, что кружево трещало. В разрисованное морозом окно со стоном ударил ветер, в камине с шумом рухнули прогоревшие дрова, а на елке звенели, дрожа, игрушки. Утро было бледным, зимним и холодным, и Бекингем выглядел поблекшим и чрезмерно утомленным. - Чего же вы хотите на Рождество, ваше высокопреосвященство? Говорите. Четки, ружья, мир, войну? Я к вашим услугам. Кардинал покачал головой: - Я получил свой подарок. - Вы дорого цените мои ночи, - рассмеялся Бекингем. - О, это был скорее подарок вам, чем мне, - отозвался кардинал, уже прикидывая, как бы половчее использовать тот факт, что английский принц готов на все ради брака с Генриеттой. Бекингем пожал плечами, дотрагиваясь кончиками пальцев до собственной шеи. - Вы мне отметин не наставили? Мне сказать по возвращению, что я исполнял епитимью во Франции? Кардинал провел губами по его белой коже, едва касаясь, и улыбнулся. - Скажите, что вас наказал Пер Фуатер. По мне – так вы вполне заслужили это.