Подарки

Слабое здоровье кардинала не было секретом ни для его друзей, ни для врагов. Ришелье еще провел богослужение в день Святого Андрея, но уже заставить себя встать на литургию адвента он не смог даже силой воли и в начале зимы слег окончательно. Как потом оказалось – снова с воспалением легких, но сначала прошел слух, что с оспой. Пневмония у Ришелье только в сознательном возрасте повторялась едва ли не седьмой раз, и следующие три недели он провел в лихорадке и жесточайшем бреду. Смерть в очередной раз прошла стороной, но и только. Кардинал практически не поднимался с постели, лихорадка не спадала полностью, и рождественскую службу перед королевским двором вели другие. Отец Жозеф сидел у постели друга в жарко натопленной спальне и, читая вслух томик иностранных стихов, украдкой вглядывался в иссиня-бледное лицо больного. Внезапно, ставшие почти прозрачными, веки приподнялись, глаза кардинала сверкали сухо и остро. - Что там происходит? Отец Жозеф прислушался. Дом из уважения к больному хозяину был тих, но в глубине слышалось сдержанное оживление. Монах встал и выскользнул за дверь. Отсутствовал он несколько минут, и, заслышав скрип тяжелых петель, кардинал тут же открыл глаза. - К вам сам английский министр, - с тонкой усмешкой сообщил монах. - Ему сказали, что вы не принимаете, но герцог настаивает. Кардинал опустил взгляд, бездумно перебирая исхудавшими пальцами складки тяжелых одеял. Отец Жозеф поднял оставленную книгу и собирался вернуться к чтению, когда Ришелье перебил его: - Святой отец, вероятно, мне следует принять герцога. Позовите его... И полагаю, сегодня ваша помощь мне уже не понадобится, ступайте к мессе, друг мой. Монах пару мгновений вглядывался в лицо кардинала, прежде чем поклониться и исчезнуть из комнаты. - Чему я обязан вашим визитом? – холодно полюбопытствовал Ришелье, внимательно рассматривая гостя. В прошлом герцог подумал мимолетом, что господин кардинал должен быть существом весьма и весьма морозоустойчивым, чтобы уютно чувствовать себя в нетопленных комнатах зимой, сейчас же он пришел к выводу, что, очевидно, к жаре его высокопреосвященство приспособлен ничуть не хуже, раз уж способен в такой духоте проявлять холодность. Окна были крепко затворены, камин жарко натоплен, а пламя, трещавшее там, безо всякого труда смогло бы плавить золото Пер Ноэля. - А как же мое покаяние? – несколько развязно спросил Бекингем, сдерживая усмешку. Кардинал снова откинулся на подушки и слегка расслабился. - Мой Бог, неужто, ваша светлость, вы сотворили за прошедший год нечто такое, что во всей Англии не нашлось ни одного священника настолько смелого, жадного или глупого, чтобы отпустить ваши грехи? С этими словами он протянул герцогу руку для поцелуя, и тот осторожно взял ее. Здоровье кардинала, кроме того что было просто дурным, отличалось еще и крайним непостоянством. Бекингем, подчиняясь своей натуре, всегда был склонен доверять злым языкам, но тут вынужден оказался признать, что болезнь Ришелье была определенно не притворной. Ниточка пульса под пальцами герцога билась слабо, неровно, необыкновенно часто – и Бекингем определенно не был настолько самоуверен для мысли, что это реакция на его близость. Бледность кардинала казалась страшной даже в красноватом свете камина, губы отливали голубизной, в вырезе сорочки было видно, как вздрагивают мышцы на каждый неполный, тяжкий вдох. Голос его, надтреснутый и слабый, почти беззвучный хрип, совсем не вызывал в памяти те образчики ораторского мастерства, которые приходилось слышать герцогу в свой прошлый визит. - На улице снег? – снова заговорил Ришелье. - На улице метель, экипажи встали, и говорят, что таких холодов в Париже не видали последние лет двадцать. - Много народу замерзло? Герцог чуть дернул плечом. - И охота вам говорить о таких мерзостях? Кардинал внимательно на него посмотрел, покачал головой и протянул руку, чтобы коснуться мокрых локонов герцога. - Слава Богу, - откликнулся Бэкигем, поднимая на Ришелье смеющиеся глаза, - а то я было уже решил, что болезнь дурно отразилась на вашей памяти – это, право же, было бы жаль… * От камина катились волны нестерпимого, удушливого жара, и тело кардинала горело в огне тяжкой лихорадки, и герцог задыхался, буквально задыхался, хватая раскаленный воздух пересохшими губами. Грудь ему будто пронзило лезвием, не давая сделать толком вздоха, перекрывая всякий доступ кислорода. Наслаждение от этого казалось слаще, глубже и острее, до стука крови в висках, до темноты в глазах. Кардинал упал рядом с ним в глубокие жаркие перины. На бледном лице его рдели пятна лихорадочного румянца, веки слабо трепетали. - Однако же, сударь, вы меня утомили, - еле слышно выдохнул Ришелье. – Может, вы как-нибудь сами справитесь дальше? Голос его был слаб настолько, что Бекингем не смог бы даже поручиться, не послышалась ли ему насмешка. Он рассмеялся в ответ, чувствуя, как от духоты сердце буквально выпрыгивает из груди, колотится где-то в горле так, что невозможно сглотнуть, и снова потянул кардинала на себя, окончательно пропадая в темном больном мареве жара, прикосновений, жадных поцелуев. * Окна заплело морозными узорами - герцог коснулся ледяного стекла и отдернул пальцы, словно обжегшись, поправил спадающий с плеча теплый халат и посмотрел на слабо оттаявшие отпечатки на стекле. Он увидел, или ему показалось, что он увидел, неясные очертания церковных колоколен Парижа. - Как вы считаете, о чем молится сейчас большинство там: о вашем выздоровлении или о вашей смерти? - Дело не в количестве, дело в убедительности, - отозвался, не открывая глаз, кардинал. В груди у него что-то страшно, булькающе захрипело, и слова вырвались безобразным сипом. Бекингем кивнул, а потом резким, сильным движением, сорвал задвижку и полностью распахнул створку окна. Ворвавшийся ледяной ветер, хлестанул герцога по щекам, задул свечку, ударился о рождественскую елку, скособочив ангела на верхушке. Привставший Ришелье хотел что-то сказать, но, задохнувшись режущим глотком морозного воздуха, закашлялся, рухнул назад на подушки, не в силах вдохнуть, весь во власти жестокого приступа кашля. Он бился, извивался на разворошенной постели, вцепившись бессильно ногтями в собственное горло, его буквально разрывало на части, трясло, било в безжалостном пароксизме, который, казалось, готов был вывернуть легкие наизнанку. Герцог склонил растрепанную голову к плечу, с прохладным любопытством глядя на разворачивающуюся картину. Неутихающий кашель перемежался сухими позывами на рвоту, Ришелье прижал платок ко рту, и, наконец, у него горлом обильно хлынул гной вперемешку с прожилками крови. Окно затворилось со стуком. Кардинал почувствовал, что пальцы герцога, когда тот помогал ему снять насквозь сырую от холодного пота сорочку, совершенно замерзшие и слегка дрожат. - Да вам бы только в добрые сестры-бегинки идти трудиться под Рождество, ваша светлость, - съязвил кардинал. Голос у него был именно таким, каким его и помнил Бекингем – чистый красивый баритон с модуляциями. Герцог бросил грязные тряпки на пол под елку и забрался назад в постель, укрывая ноги одеялом. - Яков умер, - вдруг сказал он, устраиваясь на подушках. Ришелье воззрился на него в немом изумлении. - Нынешней весной, герцог. Я знаю. - Да. Конечно. Не открывая глаз, он нашел руку Ришелье. Пульс под пальцами бился ровно и сильно. - Однако же, всё лгут ваша церковь и ее рождественские ангелочки, - продолжил Бекингем. - Смерть – совсем не то, как говорят. Она страшна, мерзка и грязна. Или… что думаете вы? А впрочем… - он сделал ленивый жест, показывая, что ему безразлично, - в вашем положении… - В моем положении, - перебил его кардинал, - можно либо вовсе не думать о смерти, либо не думать ни о чем, кроме нее. Он слегка наклонился и перекрестил высокий лоб герцога, а потом коснулся бледной кожи мягким поцелуем. - Довольно. Пусть к вам придет покой. Хотя бы, - с сухим смешком добавил он, - на несколько рождественских дней.