Good Day In Hell

За пять дней до Сочельника 1974 года

Дело было закрыто агентом Тремейном в январе 1973 года, а после случился трехнедельный суд, в котором хоть и пытались вынести быстро вердикт против Феликса Уайта, но нашлось немало обстоятельств, которые в марте месяце откладывали слушания раз за разом. И дело было вовсе не в суде или в числе присяжных — вытаскивать Феликса из тюрьмы оказывалось все сложнее и сложнее, потому что он окончательно и бесповоротно стал вести себя как настоящий безумец. Однажды он выколол глаза одному из сокамерников, потом чуть не убил охранника, который ходил по коридору в тот день — и таких случаев набиралось немало в период суда. Но что могли все отметить, так это вечную надменную улыбку на лице преступника, его насмешливый безумный взгляд и шипящий голос, словно у змеи. Журналистов изначально никто не хотел привлекать к делу, но, увы, во избежание лишних стачек и протестов некоторых приглашали в зал суда. Разумеется, до конца марта того года только и сыпались сенсационные заголовки и колонки в газетах и журналах. И у суда присяжных и самого судьи были все веские причины и доказательства, чтобы даже прибегнуть к казни, однако по всем современным законам ему светил либо пожизненный срок, либо заключение в одной из самых строгих лечебниц по стране, где преступников отгораживали в специальном отсеке от остальных сумасшедших. Тюрьма не давала гарантии безопасности остальных сидящих. Конечно, многие помнили про Чарли Мэнсона, который просто находился на пожизненном в тюрьме и там он никого не пытался убить, скорее, стал легендой среди заключенных, а вот с Феликсом дела обстояли иначе. Он не щадил никого и не пытался показаться тихим и раскаивающемся, стыд и сожаления были ему не к лицу. В итоге его отправили в психбольницу к таким же тяжелым случаям, как и он сам. Была ли это гордость на его лице, когда объявили приговор, а уже на следующий день его по приказу должны были отвезти в закрытое заведение? На его губах по-прежнему красовалась злобная усмешка, пока он изучал взглядом медсестер и главного врача под охраной, как ему приготовили эту мерзкую камеру с серыми стенами и отсутствием окон. Он с ненавистью слушал, как в соседних камерах выли преступники, всеми силами стараясь выйти наружу, как охрана лупила по железным дверям, призывая всех к молчанию. Нет, он совершенно точно не боялся, потому что он мог еще дать фору всем, кто тут находился. Может быть, он и безумец, но не настолько, чтобы пытаться себя задушить ручкой от двери. Его горящие глаза остановились на главном докторе этого заведения, который зашел с ним в камеру, присаживаясь на стул, что так милосердно ему принесли сестры. — Каждый вторник мы с вами, мистер Уайт, будем проводить сеансы терапии, в которые вы будете делиться всем, что у вас накопилось. В остальном же ваш отсек закрытый, а это значит, что доступа к общему двору и залам у вас не будет. Вам запрещается тут говорить с другими больными, запрещается вредить персоналу и прочее, иначе последствия для вас будут непредсказуемыми, — мужчина в белом халате протер свои очки, взял некоторые бумаги и в последний раз оглянул новоприбывшего. — Не думаю, что вы сделаете из меня заточенного здесь пленника. Если уж тюрьма не усвоила урок, то и вы подавно, — Феликс засмеялся, все еще сдерживаемый смирительной рубашкой, когда его глаза недобро сверкнули, он обнажил зубы, готовясь напасть, но не успел из-за охраны, вколовшей ему дозу седативного. — Это будет вам первым уроком, Феликс. А теперь отдыхайте. Охрана за вами еще присмотрит. — Знаете, они были все такими послушными и милыми, вроде Тернера или Дей, Уэст, что мне также будет легко сломать здесь любого из вас. Но в действительности они сделали его условия невыносимыми для жизни — он был изолирован от любого рода информации, не знал, что происходило в мире и была ли закончена война. Здесь на включали новостные сводки по радио и не раздавали газет со свежими колонками. На этом закрытом клочке местности, забытой Богом и правительством, вообще ничего не происходило, словно время вообще не существовало. И Феликс несколько раз тщательно продумывал свой план побега, но, увы, долго продержаться не мог из-за того, что его лечащий доктор всегда на несколько шагов опережал его мышление. А еще мужчина ужасно ненавидел здесь дождь и молнии, потому что в таком закрытом помещении начинал действительно ценить свободу под звуки дикой и свободной природы. Все оставалось таким бледным, тусклым, и была ли тут вообще когда-либо жизнь? Феликс то впадал в свои приступы безумия, начиная подговаривать хоть через стенку желающих помочь ему организовать массовый побег отсюда, начинал договариваться о планах, но никогда не задумывался над сильнейшей системой безопасности, установленной по всему периметру этой лечебницы. Ему нашептывали также тихо, что отсюда пропадали люди, падали с высокой башни и больше никогда не возвращались в мир живых. Недели планирования выливались для Феликса хорошей порцией «пыток» для исцеления, а потом на время замолкал, предпочитая вести себя послушным и немножечко добрым. Тогда же ему разрешали под рукой иметь бумагу с ручкой, чтобы записывать на листки все, что причиняло ему боль или вызывало раздражение. Это всем давало надежду, что Феликс пересмотрит в дальнейшем свое поведение, но тот лишь в ответ безумно смеялся, пряча тетрадь за своей спиной, чтобы никто не мог украсть эту драгоценность. Дни казались вечностью, складывающейся из недель и месяцев, поэтому весь семьдесят третий вышел мучительным, как и семьдесят четвертый год. В ушах все звенело от доз препаратов, которые ему вкачивали с не очень большой периодичностью, за полтора года дьявольский огонь в глазах погас, да даже улыбка казалась совершенно не такой. Его пальцы вечно подрагивали, сжимая крепко ручку и бумагу. Нет, он давно начал записывать что-то наподобие своих собственных мемуаров, и доктора это поддерживали, говоря, что таким образом Феликс отвлекался от своей одержимости, мания величия и безграничной злости. Он действительно с каждым разом все больше походил на обычного преступника, чье тяжкое преступление никак не было связано с политическими интрижками и искажением действительности посредством новой веры, суждений и открытости. За месяц до Сочельника он решил спланировать очередной побег, решил, что сможет всех обхитрить и выбраться самостоятельно. Даже подкупил некоторых новичков из персонала, находя бреши в сигнализации и охране, однако побег из самого сектора, где он находился, был еще сложнее, так как охрана не спускала глаз ни со входа, ни с черных лестниц, ни тем более с окон и прочего. Но он все же нашел промежуток во времени, пока менялась смена мужчин, и слез по пожарной лестницы, преодолевая то один, то другой корпус. У него в руках лежал пистолет, а в карманах недавно раздобытый крысиный яд, если что-то пойдет не по плану. Но и эта попытка не увенчалась успехом, так как его нашли в одном из укрытий, полностью перемазавшегося в грязи, все его тело дрожало от ужасного холода, а в его руках лежал клочок бумаги с надписью «пропал без вести». Тогда в очередной раз убедились, что он хотел, как и все, прыгнуть с обрыва, но, в отличие от многих других опасных преступников, этого еще как-то можно было обуздать и вернуть обратно, манипулируя его сознанием также, как он делал с остальными. Санитарам приходилось соглашаться с его идеями, поощрять его, пока Феликс сам по себе стоял как вкопанный и молчал, но в этих светлых глазах то и дело что плясали бесенята. — Берите его подмышки и волочите до сектора, иначе доктор Грегсон оторвет нам головы за его очередное исчезновение, — кричал один из санитаров после того, как Феликса удавалось убеждать. Неужели в нем оставались еще хоть какие-то остатки ясного разума? Или же эта психушка делала его тенью прежнего себя? Однако за неделю до Сочельника Феликс взялся за старое, он снова планировал побег, но уже с несколькими другими заключенными, обозвав их Чарли, Джош и Деннис, словно он ставил какую-то пьесу. Он говорил им, что нужно делать, контролировал их каждый шаг, а под конец и вовсе потерял голову, сказав им прыгнуть с обрыва. Он долго прятался, даже сумев раздобыть в заброшенных сараях веревки, острые лезвия и фляги с водой, он уходил вглубь местности, чтобы дойти хоть куда-нибудь, где он смог бы завидеть дорогу, но чувство ориентации его подводило слишком сильно. Феликс выбрался к южным воротам, пытаясь перелезть через высокий забор, но его сильно шибануло током, отчего он отлетел на землю и еще некоторое время его тело билось в ужасных конвульсиях. Он выжил, но ему нужно было оказаться за пределами этого сумасшедшего дома. Веревки не хватало, чтобы спокойно перелезть, а его былая физическая форма осталась лишь в прошлом, поэтому сейчас Феликс казался куда слабее и беспомощнее. Пытался закрепить ее на одно из деревьев, а второй конец обмотав вокруг себя, но так лишь проблемы только усугубились. Он висел высоко над землей, без возможности спуститься, пока не достал из ботинка лезвие, перерезав веревку. И он попытался снова, собирая канат из огрызков твердого материала. Охрана все же спохватилась вовремя, обнаружив человека у ограды, поэтому послышались выстрелы в надежде, что безумец опомниться. Одна из пуль попала ему в бок, а другая пролетела у веревки так, что этого было достаточно для того, чтобы слететь с дерева, а его полет вышел кувырком вниз по склону. Да, Феликс остался жив, но сильно раненый. Его ноги наверняка были сломаны, руки болели от синяков и ушибов, а голова ужасно гудела. Настоящая пытка, когда ты один в лесу и на помощь никто не может прийти. Ночью пошел сильный ветер с дождем, а потом начались раскаты грома и молний, поваливших одно из старых деревьев прямо на мужчину, с силой его придавливая к земле. Очевидно, это был конец, и ни о каком побеге на свободы речи больше идти не могло. Мучительная медленная смерть под вспышки молнии с небес, а там на чернильном небе ни одной звезды, чтобы хоть так провести болезненные минуты перед тем, как со всем распрощаться. Он думал, что обхитрит всех. Думал, что ему свезет и будет первым, кому удалось отсюда сбежать. Даже оставил мерзкую по стилю и содержанию для всех остальных записку, в которой он так ликовал о своем «помиловании» во время побега из лечебницы… Он прожил странную жизнь, но сожалений не было ни капли. Все, что он делал, привело его к этому самому моменту. Он сделал из ада хорошую обстановку, в которой он мог преодолевать трудности и идти по чужим головам, думая об общем благе. А теперь он задыхался и корчился от боли, всерьез думая, что дубинки и электрошокеры с другими приборами были по сравнению с этим еще цветочками. Хотелось кричать, но воздуха в легких совсем не оставалось, да и шею ломило так сильно, что если бы он повернул ее хоть на дюйм в сторону, она бы с треском хрустнула. Это — территория безысходности, отчаяния и последнего слова, которое ему некому было сказать. Никаких сожалений, раскаяний, попыток извиниться. К черту все это, потому что ад не мог строиться на принципах хорошей и мирной жизни. А хорошо и мирно не подходило никак под хаос и ужасы того, что люди охарактеризовывали веками как слова «адское пламя». Он думал о попытках сброситься с обрыва прямо в воду или повеситься, потому что эта психушка делала из него слабого мерзкого человечишку, от мысли становилось тошно, что его личность преуменьшали, унижали и даже пинали, отбрасывая в дальний угол только потому, что с его идеями многие были не согласны. Общество не любило перемен, не любило бунтарей, которые захлестывали этот водоворот событий. Но за любым сильным лидером толпа готова следовать беспрекословно, если ему есть что предложить им в ответ на преданность, верность и обеты. И тем не менее, для лидера движений подобная смерть выглядела глупой, мелочной и нисколько не жестокой. Возможно, так люди получают то, что заслужили. «Когда вы все обнаружите это письмо, меня давно не будет в этом захолустье, потому что я сделаю для этого все, чтобы наконец-то свалить отсюда. Вам не удастся отследить мою траекторию движений, потому что со мной уйдут еще люди, но они лишь наживка для таких наивных глупцов, как вы. Ни одни цепи, серые стены и смирительные рубашки не смогут удержать меня от долгожданного чувства свободы! Дайте мне уйти отсюда и никто не пострадает, иначе я буду истреблять здесь каждого, кто готов встать на моем пути. Ни одна психушка не сможет сравниться с милосердием газовой печи или электрического стула. Я уйду отсюда и сразу же подам на вас в суд за нарушение правил больных, за вашу неугомонную жажду сделать всех правильными, послушными и хорошими. И если бы я нашел в старом сарае бензин и спички, будьте уверены, что я сжег бы дотла все ваше заведение вместе с управляющим этого места. Свобода познается в темной стороне света, а я все еще жажду ее получить. Кстати говоря, ваши заключенные под номерами семь, двенадцать и четыре будут к тому времени, как вы читаете это письмо, уже мертвы. Всего лишь один легкий толчок, чтобы больше не разбирать их моральные дилеммы. Они сделали свой выбор, поэтому уповайте лишь на Бога, чтобы я не нашел вас и не изуродовал, отправив к тем насчастным бедняжкам. Скатертью дорожка. Однажды в самый лучший день мы еще с вами всеми пересечемся в аду. И в этот раз я буду править балом, а вы лишь станете на путь разумности, как это и полагается маленьким наивным детям. Сгорите все дотла!» Они искали его всю ночь в надежде, что система безопасности действительно работала надежно, и только вечером они обнаружили его мертвое тело, уже слегка заметенное опавшими листьями. На такой случай у них был лишь единственный путь, куда свозили тела — в крематорий. Вот так вот без надписей, лишних вопросов, речей и оплакивания. Этот ублюдок не стоил ни единой слезинки, чтобы проливать попросту. День в аду подошел к своему логичному завершению, раз лидер всего этого бунта мертв вместе с остальными, кого он оставил в жертву своих великих идей. Они не заслуживали того, что он с ними сделал, но сам Феликс вполне заслужил такую мелочную, глупую смерть с испытыванием агонии и странного чувства опустошенности за последние года. Ад начинался с Рая, но закончился банальной трагедией, на которой можно не зацикливать внимание. От одного мир не убудет, остальных кто-то оплачет еще. Эта была история длиною в восемь лет — от хипии до убийств и движений. И кто знает, может быть, появится в скором очередной психопат, который натворит не меньше, чем Феликс Уайт?