Когда вода окрасится кровью

Вера подобна никогда не догорающему огню. Кто встанет и будет бороться? Это голоса невыслушанных. Кто разорвет эти цепи и ложь? Любовь — вот кто. Skillet - The Resistance

      — Шима, срочно за Кацую! — я влетаю в домик Старейшин, неся на своей спине отца, игнорируя все вопросы Гамакичи.       — Ано, что случилось, Наруто?       — Бегом, еп вашу мать! — бессознательное тело было бережно уложено в той комнатке, которую я занимала на период обучения.       Золотой покров в миг загорается и я немедля приступаю к лечению, сосредотачиваясь только на этом и ни на чем больше. Вопросы сыпались со всех сторон, но похоже, осознание того, что ответов они не дождутся отрезвляет, и Жабье племя приходит в движение.       “Он живой” — тщетно успокаиваю себя, смаргивая подступающие слезы и пытаясь задушить истерику на краю. Чакра так доверчиво льнет ко мне, откликаясь яркими вспышками и какофонией радостных звуков, и я вторю ей, подвывая на одной ноте.       Слезы не останавливались, мои руки все еще покоились на груди отца даже после того, как ко мне присоединилась Кацую, обвивая все тело Четвертого. У меня тряслись руки, и не только они. Все тело пробивала истеричная дрожь, но я не могла остановиться, пока не буду уверена, что с ним все будет хорошо.       — Нару, хватит. — тихий голос королевы Слизней заставляет меня оторвать взгляд от лица исхудавшего отца и устало посмотреть на нее. — Отдохни, его жизни ничего не угрожает, а вот ты скоро свалишься от истощения.       Покров уже не держался, оставаясь только на руках, которые я нехотя убрала. Гамакичи достал откуда-то заварной рамен, и буквально силой втолкнул его в меня, заставляя жевать и напоминая о том, что глотать еду тоже нужно, иначе она не попадет в пищевод.       — Иди отдохни в нашей комнате, — Фукасаку указывает на их спальню, но отрицательно качаю головой.       — У меня есть спальник, я лягу там. — Старейшина утешительно погладил меня по сомкнутым рукам, пока я продолжала смотреть перед собой.       Спальное место было вплотную передвинуто к футону, и я старалась не сжимать руку папы так судорожно и начать снова плакать. Чакра билась более уверенно, ниточка больше не пульсировала, а приятно пробегала по пальцам. Ладонь плотно прижата к губам и я не могла перестать отсчитывать пульс, что уверенно бился и словно разгорался с каждой секундой.       Умом я понимаю, что это отражение моего давно умершего отца, но не могла ничего с собой поделать. Эта волна была намного острее чем все предыдущие, и если раньше я могла владеть собственным рассудком, напоминая себе что эти люди - не те, к кому привыкла я, то сейчас мое сердце затопила такая паника, что я не могла нормально думать. Это была родная мне чакра, это был родной мой человек, и он был моей семьей, несмотря ни на что.       Усталость взяла вверх, и когда я открыла глаза в следующий раз, знакомые небесно синие глаза смотрели на меня с немым вопросом и легким любопытством, но он не задал ни одного вопроса, даже видя, что я проснулась. Его волосы вновь были короткими, видимо, Шима решила чуть привести его в порядок, поэтому этот образ был мне таким родным.       — Как ты? — голос не слушался, все тело не слушалось, но я во сне так и не отпустила его руки.       — Нормально. — на губах появилось некое подобие улыбки, от чего мои собственные губы болезненно искривились а на глазах снова появились слезы.       Я задрожала, крепко прижав ладонь отца ко лбу и позволила разрыдаться в голос, выплескивая все беспокойство, что копилось внутри меня так долго, еще до того, как я почувствовала родную чакру. Горло будто сжало невидимой хваткой, кислорода не хватало и я судорожно пыталась вдохнуть, но воздух отказывался поступать в легкие.       Теплая рука запуталась в моих коротких волосах, и это тепло распространилось по всему телу, поднимая яркую бурю из моей собственной чакры, что устремилась к источнику родственного биения. С громким хрипом такой нужный сейчас воздух ворвался в легкие.       — Что последнее, из того что ты помнишь, до того как попал в плен? — я разжала пальцы когда поняла что они оставляют синяки на бледной коже и поспешила прекратить подобное, чтобы не доставлять лишней боли блондину.       — Мы выпивали с Какаши, — ответил отец, чуть помедлив. — отмечали, что у меня родится вторая дочь через полгода.       Рука прикрывает глаза и я неосознанно рычу, ничуть не хуже Кьюби. Вот и ответ о том, почему никто не заподозрил шаткости в печати. “Минато” уверял что держит ситуацию под контролем, а его к тому моменту уже подменили. Отец ничего не знает о сорвавшемся Кьюби и том, что дочь у него все-таки родилась.       Это многое объясняет: и холодное отношение к дочери и к Кушине, и походы налево, и нежелание общаться со старыми друзьями, и отказ посещать призывной план. Четвертый Хокаге был не тем, за кого себя выдавал, в то время как настоящий Минато был спрятан далеко в горах страны Земли и его чакра выкачивалась через черные цепи.       — Наруто-чан, ты уже проснулась? — Шима аккуратно заглядывает в комнату, хотя говорила, вроде, тихо.       — Да. Долго я валялась? — сажусь на кровати, все еще не сводя глаз с отца. Нужно провести полную проверку и продолжить восстановление очага. Хоть он и не был поврежден сильно, но черные пятна от цепей все еще были на нем, но остановили рост.       — Два дня, — возвожу взгляд к потолку и одним рывком поднимаюсь с импровизированной постели. — мы никому не говорили о твоем приходе и о том, что ты принесла с собой Минато-чана.       — Свяжитесь с Джирайей, пусть бегом чешет сюда. — чуть трясу руками, чувствуя, что они все еще немного гудят, что странно, с моей регенерацией. — Он будет отпираться и пытаться сказать, что у него есть дела поважнее, чем возиться со мной, но дело не требует отлагательств. Если не пойдет добровольно - тащите силой.       Джирайя пришел только через несколько часов, когда я уже успела помочь папе с приемом пищи и во всю занималась лечением. Отшельник вытаращился на Четвертого как на невообразимое чудо света, но заранее проглотил все свои слова, видя мой угрожающий взгляд.       — Сейчас ты берешь одного из Жаб, моего клона в свитке и возвращаешься в Коноху. Жаба должна отойти на достаточное расстояние, после чего распечатает свиток с клоном. По идее, я должна уже быть на подходе к деревне. — отвлекаюсь от лечения, создавая клона, на которого тут же навешала печать плотности. — Клон объяснит все Данзо, а он, в свою очередь, свяжется с остальными. Я сама вернусь завтра вечером, и ночью мы начнем нашу операцию.       — Какую еще операцию?! — возмутился Джирайя.       — По смене власти в Конохе.       Отец не задавал вопросов до самого конца лечения, и только после того, как я позволила ему встать, он прислонился к стене, и все еще продолжал смотреть на меня в упор. Во взгляде читалась заинтересованность, но больше в нем было настороженности перед незнакомым шиноби.       — Наруто. — я вздрогнула от звука его голоса, хотя ожидала, что он начнет задавать вопросы.       — Да?       — Сначала, я хотел назвать дочь Наруто, но Кушина быстро выбила из меня подобные мысли. — ох, так вот кому надо сказать спасибо за дурацкое имечко. — Но почему?       — Конкретнее. За четырнадцать лет твоего отсутствия накопилось слишком много ответов на твой вопрос. — отточенным движением набиваю кисеру, пытаясь скрыть за этими действиями дикий тремор рук. Холодный мундштук так и остался между губ, потому что боялась уронить трубку на соломенный пол.       — Ты моя дочь. — недовольно хмыкаю, хотя улыбка расползается почти во все лицо. Узнал. Несмотря на такое взрослое тело - узнал.       — Это… весьма спорное утверждение. — слова подбирались с неохотой. Не хочу врать ему, утверждая что с самого начала занимала это место.       Он был единственным, кому я собиралась рассказать правду без печати Шинигами. Моя чакра редко резонировала с отражениями моего отца из других миров, если они попадались и впервые это биение было настолько сильным, будто я действительно его дитя.       — Мое имя Узумаки Наруто, и оно было дано мне при рождении моими родителям, что погибли в ночь нападения Кьюби на Коноху. Я первый и единственный ребенок в семье. — глаза Минато становились все шире и шире с каждым произнесенным словом, а я испытала чувство жгучего стыда за подобную откровенность.       — Наруто! — Кушина ворвалась в жилище Старейшин разгромным красноволосым ураганом, снося все на своем пути.       — Я здесь. — насколько же быстро она мчалась, ведь прошло буквально несколько часов с момента ухода Джирайи. — И нет, я в порядке, что бы не наговорил тебе старик.       Она уже хотела забежать в комнату но остановилась на пороге, во все глаза смотря на такого же ошарашенного отца. Однако, она обошла его по широкой дуге, и встала передо мной, прикрывая одной рукой мое тщедушное, уставшее тело.       — Кушина, успокойся. Это он, а тот Минато что сейчас в Конохе - подделка. — Узумаки все еще недоверчиво смотрела на бывшего супруга, но видимо сдалась, стоило рассмотреть его получше.       Мне стало неловко наедине с ними. Они так искренне улыбались друг другу, Кушина ощупывала его со всех сторон и даже ущипнула, а после повторила это действие и на себе, только после этого понимая, что все происходящее - реальность. Едва слышно поднявшись с пола я вылезла через окно на улицу, уходя как можно дальше от дома Старейшин, давая влюбленным побыть наедине. А трубка с так и нетронутым табаком жгла руки.       Успокоение, как всегда, настигло меня в долине Пик, где расположившись на одном из острие скал, я, сидя на дощечке, выкуривала уже вторую трубку с терпким табаком подряд. В голове кирпичик за кирпичиком выстраивался план моих действий в скором нападении на Коноху. Можно было просто сметать все на своем пути, но я не хотела невинных жертв. А еще, было бы забавно выпустить Кьюби. Раз на меня, его сосуд, не действуют гендзюцу, они не будут действовать и на него, это уже было проверено.       Мне претила идея использовать Какаши в качестве человеческой марионетки, каким ублюдком бы он не был, но подобный финт может деморализовать противника, выиграв мне чуточку времени, за которое я обязательно доберусь до фальшивого Минато. Только в этот раз нельзя убивать потенциальный источник информации, мои эмоции не должны быть выше здравого смысла в данной ситуации. Мы и так мало знали об этих масочниках, чтобы еще раз так бездарно проебать информацию.       Зато теперь у нас был глаз для пересадки Саске. Насколько он генетически подходит сказать сложно, так как в прошлом мире Саске не подошли глаза Итачи, хотя они были близкими родственниками. Додзюцу Учих - большая рулетка, что больше напоминала гачу.       Чакра вновь начала радостно биться о стенки очага, извещая меня о том, что отец совсем рядом, и стоило мне подумать о смене места, как он молниеносно появился передо мной, с легкостью балансируя на острие.       — Тебе нельзя использовать чакру, тем более Хирайшин. Хочешь повредить очаг? — возмутилась я, схватив его за руку и отпустила, только оказавшись внизу.       — Прости-прости. — он складывает руки в молитвенном жесте и ярко улыбается, что контрастирует с его все еще болезненным видом.       — Тебе нельзя нагружать тело, предстоит еще долгий курс лечения, а ты, едва встав с постели херишь все труды, что были вложены для твоего спасения, даттебайо! — продолжила возмущаться я под смех Кушины.       Меня вновь кольнуло острое чувство, что я здесь лишняя. Не я сейчас должна находится здесь, но если бы не мое вмешательство - не было бы отца. И надо прекратить называть его папой, не смотря на реакцию чакры, он все еще был Минато этого мира, а не моим отцом.       Мое хмурое лицо оборвало звонкий смех Кушины и она с нотками жалости посмотрела на меня. Минато тоже чувствует реакцию чакры и наверняка нашел меня именно по ней, да и Узумаки все рассказала. У них никогда не было секретов друг от друга, если верить рассказам женщины об их отношениях.       — Нару…       — Я не собираюсь разрушать Коноху, не нужно так смотреть на меня. — рука запутывается в волосах и я чувствую острое желание помыться. — И я не буду убивать фальшивку, Какаши я уже убила в запале, а теперь мне нужны сведения.       Отец (Минато, черт возьми, зови его Минато!) дернулся как от пощечины. Неизвестно сколько успела рассказать ему Кушина, но весть о смерти последнего из учеников явно не порадовала его. Но вот последнего ли? Я просто уверена в своих догадках о личности фальшивки.       — Не нужно так смотреть на меня, это была вынужденная мера. — дискомфорт вернулся с новой силой. Будто голая перед ними стою и оправдываюсь за свои грехи перед казнью.       — Никто не осуждает тебя. — наконец подает голос Минато, и я даже почти не вздрагиваю от расстроенных интонаций. — Так что там было дальше?       — О чем ты? — что-то не припомню, чтобы начинала рассказ о чем либо.       — О том, что ты Узумаки Наруто. — направляет меня мужчина, и я чуть наклоняю голову вбок. Нам предстоит не самый приятный разговор.       — Оба моих родителя погибли, я росла сиротой, участвовала в войне, уехала в Суну, вышла замуж, сама стала родителем, овдовела, умерла, очнулась в этом теле после того как Наруко отравила себя. — его голова дернулась, как от пощечины. — ее дух все еще во мне. Думаю, что смогу найти способ чтобы она вновь заняла свое тело, после того как я умру.       — Ты все еще думаешь об этом? — руки аловолосой скользнули на плечи и я опустила голову.       — Мне тяжело, я не могу больше находиться среди тех, кто чужд мне и для кого я заняла чужое место. Это не правильно. — хотя, в прошлый раз я тоже заняла чужое тело, но у меня не было никого, кто бы возмутился этим фактом. — Я хочу покоя. После всего перенесенного горя я просто хочу спокойно умереть. Так я искуплю свой долг.       Отойдя на пару шагов назад, я посмотрела на безвольно опускающиеся руки Кушины и испытала легкую досаду, смешанную с разочарованием. Я была честна, только вот эта честность не принесла мне должного облегчения, лишь поселила сомнения в правильности всех действий что я уже совершила и еще совершу.       Кушина легко догоняет меня, пока я медлительно тащусь обратно в дом Старейшины. Надо бы помыться, все же, я провела очень много дней в пути, а перед сном сил на подобные подвиги не было. Перед самым посещением источников она отдает мне свиток и я удивленно приподнимаю брови на ее смущенную улыбку.       — Тебе чуть маловаты вещи, которые были куплены, поэтому я решила купить тебе что-то другое. — как-то неловко чешу затылок, пытаясь улыбаться менее обескуражено.       Ох, это был черно-оранжевый комплект, который буквально преследовал меня. Нечто похожее было и раньше, только конкретно этот был точной копией одежды Наруто в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, а у меня такой комплект был в детстве, подарок от Какаши.       Из зеркала на меня смотрел нескладный подросток, предположительно мальчик, если не приглядываться к небольшой груди и судить по коротким волосам. Хитай-ате ради интереса завязала на лбу, прикрывая печать расширенного Резерва и наклонилась ближе к отражающей поверхности. Меня выдавали лишь полные губы, да отсутствие кадыка, во всем остальном внешность была чем-то средним, не до конца оформившимся, но это пройдет ближе годам к двадцати.       — Ты не представляешь, насколько сильно я похожа на своего брата-отражение. — руки складываются на груди и всеми силами пытаюсь выглядеть недовольно, хоть губы сами растягиваются в добродушной и довольной жизнью улыбке.       Кушина гаденько так смеется и резко дергает на себя, в то время как Минато делает подсечку. Я плюхаюсь лицом прямо в живот женщины, также растянувшейся на футоне и вопросительно смотрю на то, как она смеется от моих гримас, на пару с мужем.       Теплые руки сгружают голову на колени, пока женщина меняет позу на более удобную, а блондин с любопытством берет меня за руку, улавливая потоки чакры. Аловолосая пробегается пальцами по коже головы, пока я все еще удивленно смотрю на Минато.       — М? — вопрос так и не мог четко оформиться в голове, поэтому надеялась что подобный нечленораздельный звук может прозвучать как серьезный вопрос, на который я даже смогу получить ответ.       — Все хорошо, — она улыбается так ярко, что мне остается только в смущении отвернуться, но отец все еще держит меня за руку, так же глупо улыбаясь. Какие они странные. — тебе не нужно нести все это в одиночку.       Мне на мгновение показалось, что на мои щеки набежала краска смущения, но это было не так. Горели только уши, но это было приятным, а не позорным.