nyctophilia

      Зимой Хогвартс становился чертовски вычурным.       В любое время года замок представлял из себя какофонию чрезмерно напыщенных, хилых, безвкусных украшений и высокопарных кружев, но Драко мог поклясться, что зимой, когда грёбаный снег словно специально надувало в самые эстетические уголки, а россыпь белых снежинок покрывала всё вокруг великолепным зимним очарованием, это место достигало совершенно беспрецедентного уровня яркости.       Не помогало и то, что ученики в это время были слишком счастливыми.       Они гарцевали по всей территории школы и выглядели так, словно позировали для колдо в «Ежедневном Пророке»: улыбались и смеялись, их мантии слегка раздувал ветер, шарфы опасно свисали с плеч, не прикрывая шею, волосы находились в полном беспорядке, а очки сползали на нос — Мерлин, разве ему так сложно их поправить…? Так вот, ученики — все они были счастливы.       Драко предполагал, что пережитая ими война действительно расставила всё по своим местам: все вернулись, чтобы заново пройти программу последнего курса (потому что не все из них были Гермионой Грейнджер, не все могли совмещать учёбу и войну), и теперь всё казалось таким незначительным. Экзамены, уроки, случайные задания — всё это больше походило на длинные каникулы. Как неделя перед Рождеством в обычном учебном году, когда большинство учеников уже разъехались по домам и лишь немногие всё ещё бродят по коридорам, ленивые, сонные и безразличные ко всему.       И не то чтобы Драко разделял эту всеобщую радость.       Потому что война, хоть и привела мир ко многим вещам, конечно же, не смогла уничтожить предрассудки. И точно не оставила прошлое позади. А тех, кто сражался не на той стороне, до сих пор не простили и едва ли не забыли. Держась по дальним углам школы, сдержанные и шустрые, все изгои вроде Драко проводили свои дни, притворяясь, что их вообще здесь нет.       Драко превратил это в своего рода искусство. Он точно знал, в какие ниши никто никогда не заходит и в каких классах можно безопасно пересидеть минуты уныния; знал, что во время дождя теплицы часто пустуют, а на озере ученики не появляются до завтрака.       Он много времени проводил там, у воды. Ему редко удавалось хорошо поспать ночью, поэтому он часто сидел на берегу, окружённый холодным серым туманом, и ждал, когда замок за его спиной оживёт в свете дня.       Сейчас он тоже сидел там и чувствовал, как ранняя роса, попадая с травы на его одежду, пропитывает её насквозь. Но на этот раз он был не один. Панси стояла рядом, запустив руку в его волосы.       — Ты простудишься, — сказала она. Она всегда так говорила, когда находила его у озера; и всегда оставалась до тех пор, пока он сам не решал уйти.       — Бывало и хуже.       — Ты же знаешь, что в замке никого. Ты можешь подождать в библиотеке, — Панси легко потянула прядь волос. — Его там нет. Я проверила.       Драко закатил глаза. На самом деле он хотел, чтобы Панси села рядом с ним, чтобы тоже посмотрела на озеро, но в тот единственный раз, когда он предложил, Панси только хлопнула его по плечу и сказала, что предпочла бы умереть на войне, чем сидеть на этой ледяной земле.       — Он скоро туда придёт. Или кто-то из его друзей, в любом случае.       — Ну, тут уж ничего не поделаешь, он дружит со всеми, — презрительно бросила она, переключившись на другую тему.       Губы Драко сжались в резкую линию. Конечно. Кто бы не хотел быть другом Гарри Поттера? И кого бы Поттер не приветствовал дружелюбной улыбкой? А он приветствовал всех — абсолютно, чёрт возьми, каждого — за исключением слизеринцев, похоже. Право, какой позор для избранного — мыслить так ограниченно и прислушиваться к стереотипам; просто так думать, что никто из них не изменился, что никто из них не может раскаяться, не испытывает отчаянное желание искупить свою вину, пожать ему руку или даже держать её в своей…       — Я слышала, он трахнул Симуса. Вчера вечером в Хогсмиде.       — Он этого не делал. И перестань уже, — рявкнул Драко, убирая её руку со своих волос. Когда он поднял на неё взгляд, Панси уже ухмылялась.       — Слухи кажутся довольно правдоподобными, Драко. Слишком много огневиски, и вот результат. Тебя вот всегда с него уносит. Неудивительно, что Поттер был готов трахнуть кого угодно…       — Никого он не трахал, — повторил Драко, снова переводя взгляд на серое озеро перед собой. — Я проверял.       Он не проверял. Ему просто надоело торчать в общей гостиной весь вечер, гадая, сколько людей отправилось в Хогсмид и как много похмельных рож он увидит следующим утром; сколько ошибок они совершают прямо в тот самый момент, напившись дешёвого алкоголя — кто с кем дерётся в пьяном угаре, и кто связывается с людьми, к которым в трезвом состоянии не стал бы даже подходить, ведь они совершенно ничего не достойны… Он решил посмотреть на всё сам, и, ну, стоило ему увидеть компашку Поттера, забившуюся в какую-то захудалую кабинку, как старые привычки взяли над ним верх. Он слонялся вокруг них, пока они не вернулись в замок, и, вероятно, заметил бы, если бы Поттер и Финниган на самом деле переспали.       С губ Панси сорвался восторженный смешок.       — Проверял? Драко, дорогой, неужели ты способен влюбиться ещё сильнее?       — Определённо.       — Мерлин, ты невыносим, — Панси вздохнула, пихнув его ногой в бок. — Мне нужно вернуться, пока я тут не окоченела.       Драко что-то промычал в знак согласия. Он отлично знал, что будет дальше — она не сдвинется с места, пока этого не сделает он.       — Ты уверена, что его там нет? — Панси кивнула, растянув губы в небольшой довольной улыбке. — Тогда я, наверное, к тебе присоединюсь.       Они вместе вернулись в замок. В некоторых окнах уже загорелся свет, что выделяло его на фоне снега.

***

      Проблема с Гарри Поттером заключалась в том, что он постоянно был везде.       Драко не мог смотреть на красно-золотые галстуки, не думая о нём; он замечал в толпе чью-то рыжую голову и сразу вспоминал Уизли, а потом и его; он проходил мимо портрета Полной Дамы и задавался вопросом, где он; во время грозы, ночью, когда он слышал раскаты грома, перед глазами вставали изображения его кожи.       Или иногда, что было самым неприятным, он сидел перед ним в классе, ёрзал на стуле, опускал голову, чтобы что-то записать (на самом деле, он явно делал это назло Драко — хоть Поттер и носил очки, он, конечно же, не был настолько слеп), или наклонялся к Уизли, чтобы прошептать что-то ему на ухо, а затем хихикал, прикрывая лицо ладонью.       Хуже всего приходилось на уроках Заклинаний — это Драко мог подтвердить прямо сейчас. Парты в кабинете стояли очень близко друг к другу. Поттер прижимался спиной к краю его парты, и иногда Драко улавливал обрывки того, что он говорил Уизли: некоторые вещи были до смешного глупыми, другие — действительно смешными и неизменно заставляли Драко испытывать желание похлопать Поттера по плечу, чтобы привлечь его внимание, ответить ему и, может быть, даже удостоиться его тихих шепотков.       Но он не мог. Не мог, потому что у них бы так не получилось; потому что Драко не мог говорить с ним, не вспоминая, как сильно ему уступал; потому что Поттер — это вечно улыбающееся совершенство, а Драко — призрак с Тёмной меткой на руке, встречающий холодные рассветы на берегу озера.       Спустя час, который он провёл за сверлением дыр в спине Поттера, Драко с радостью услышал, что Флитвик наконец-то их отпустил. Он уже успел собрать книги, когда на парту рухнуло чьё-то тело и та впилась ему в бедро. Он поднял глаза и увидел, как Поттер пытается восстановить равновесие, на щеках у него играет румянец, а Уизли смеётся у него за спиной.       — Извини, Малфой, — сказал он с кривой улыбкой на губах. Драко постоянно видел эти проклятые улыбки, они были предназначены только для него и только для того, чтобы отполировать нечаянные извинения.       От мысли об этом вся потенциальная дружелюбность мигом испарилась. Он сложил в стопку остававшиеся на парте книги и коротко взглянул на Поттера.       — А я-то думал, ты уже не в том возрасте, чтобы тебя шпыняли твои же друзья.       — Не знаю, с чего ты это взял, — парировал Гарри, снова улыбаясь. — Эй, вчера вечером я видел тебя в Хогсмиде?       — Нет. Возможно, для тебя это будет сюрпризом, Поттер, но не все включают в своё представление о приятном вечере непристойное количество алкоголя, — ответил Драко, очень демонстративно не позволив своему голосу дрогнуть.       — Это, и правда, сюрприз.       Рон усмехнулся, наблюдая за происходящим. И правда, почему бы ему не посмеяться, когда его друг решил поговорить с Драко, дать ему глоток свежего воздуха, сказать ему хоть слово таким тоном, который не омрачён ни болью, ни несчастьем, — всё ещё таким же тёплым и ярким, как в тот день, когда Драко впервые встретил его. Потом он ещё несколько месяцев засыпал с единственной мыслью: Гарри Поттер не будет его другом, хотя он наверняка мог бы дать ему одежду получше, чем те отвратительные свитера, которые мать Уизли дарила ему на рождество, и заставлять его смеяться гораздо громче тех тихих вздохов, которые Драко слышал за завтраком, наблюдая за ним через весь Большой зал.       Но Драко не позволил себе расстроиться из-за этого и только холодно выгнул бровь.       — И как это характеризует твою компанию?       В глазах Поттера промелькнуло несправедливое изумление.       — Ты предлагаешь мне компанию получше?       Драко почувствовал, как вспыхнуло его лицо — по непонятной причине, на самом деле, — и наконец-то опустил взгляд, забирая свои книги.       — Нет. Думаю, тебе и так нормально, — сказал он напоследок, прежде чем уйти.       Во время остальных уроков этот разговор навязчивой мыслью крутился у него в голове: ведь так легко было бы постараться получше, так легко было бы вести себя вежливо. Когда Поттер только извинился, он мог бы улыбнуться и сказать: «без проблем». Разве это так уж трудно? Всего лишь два слова, чтобы выразить достаточно дружелюбия, чтобы Поттер заметил его, чтобы понял, что Драко — реальный человек, с которым он может поговорить не только из-за несчастных случаев.       Когда Поттер спросил, не предлагает ли Драко ему компанию получше, он мог бы набраться храбрости и ответить: «да». Он мог бы сказать: «себя». Он мог бы сказать Поттеру — всего одним грёбаным словом, без всяких лишних усилий, — что он тоже достоин быть его другом; что он даже преуспеет в этом, потому что знает, какие шутки ему нравятся; что будет гораздо вернее всех этих шатких гриффиндорцев, которые едва ли могут удержаться на ногах после двух стаканов; что не побоится заявить Избранному, что никого он не обманет, жуя один и тот же подгоревший кусок тоста весь завтрак, и заставить его сесть и поесть нормально хотя бы раз с тех пор, как он, чёрт возьми, приехал в Хогвартс.       Он мог бы сказать всё это, будь у него хоть капля от той храбрости, которой владел Гарри.       Конечно, Панси всё произошедшее показалось забавным.       — Ты действительно сумасшедший, не так ли, Драко? — она рассмеялась, сидя напротив него во время обеда. — Воистину, совершенно сумасшедший.       На самом деле, он сам себе не мог ответить на вопрос, почему до сих пор чем-то с ней делится.       — А что, по-твоему, я мог сделать? — рассеянно спросил он, обводя взглядом Большой зал.       Укоренившаяся система факультетских столов рухнула в начале этого года. Теперь друзья сидели с друзьями, независимо от их факультета, что означало, что найти в толпе Поттера стало гораздо труднее. Драко находил его взглядом в каждом уголке зала — в каждом, кроме того, где сидел он сам и где по-прежнему оставались почти одни слизеринцы.       — Ты мог позвать его на свидание.       Это заставило Драко мгновенно вытянуться по струнке.       — Я не хочу встречаться с Поттером.       — Ну, ты явно хочешь секса с ним, — ухмыльнулась Панси, — и проводить с ним каждую свободную минуту. И целовать землю, по которой он ходит. Ты бы не назвал это «встречаться»?       — Не говори ерунды, Панси, — Драко закатил глаза. — Я просто не понимаю, почему он решил подружиться абсолютно со всеми, кроме меня.       Панси метнула в него острый взгляд, который он чопорно проигнорировал, вместо этого сосредоточившись на своей тарелке, где бесцельно гонял вилкой кусочки свиной ветчины.       — Со мной он тоже подружиться не пытался, дорогой. Если это тебя утешит.       Драко с трудом сдерживал обиду в своём взгляде.       — Он разговаривал с тобой. Он попросил тебя помочь ему с Зельеварением, Панси.       Зельеварение. Драко сидел прямо там, но он попросил Панси.       Он отодвинул от себя тарелку, задев локтем Блейза, который оживлённо жестикулировал, сидя рядом с ним и болтая с Пайком и их новой отвратительно высокой и нелепо скучной подружкой с Рэйвенкло.       Губы Панси расплылись в дразнящей усмешке.       — Ты ревнуешь, Драко?       Она даже не взглянула на Поттера и ляпнула что-то неопределённое. Если бы он попросил Драко, тот с готовностью оставил бы свой котёл в покое всего на секундочку, чтобы лично проанализировать зелье Поттера. Если бы он только попросил, Драко проследил бы за тем, чтобы всё получилось идеально.       — Нет. Я просто думаю, что это было невежливо с его стороны, вот и всё.       — Вот что я тебе скажу, — глаза Панси потемнели от плескавшегося в них вызова. — Ты правда хочешь, чтобы Поттер стал твоим другом? — Он осторожно кивнул. — Тогда решено. Мы идём в Хогсмид на следующей неделе.       Драко почувствовал, как из его головы улетают все мысли.       — Мы абсолютно точно не идём в Хогсмид на следующей неделе.       — Ну же, Драко, ты всё равно пойдёшь шпионить за ним, так в чём разница? — выражение лица Панси казалось совсем не впечатлённым, и Драко чувствовал, что сжимается под её выжидающим взглядом.       Но он просто не мог пойти. Он не смог бы этого вынести. Всех этих людей, поскальзывающихся на снегу, с раскрасневшимися щеками и взъерошенными мантиями; всё это бесцельное счастье, в котором ему не было места.       — Я не шпионю, — пробормотал он. Панси с упрямой решимостью ждала от него более развёрнутого ответа, и он вздохнул. — Панси, после того, как я фактически сказал ему, что ноги моей там не будет, он не должен меня увидеть.       — Он будет слишком пьян, чтобы что-то вспомнить, — она пожала плечами, а всё её лицо так и сияло от предвкушения победы.       И Драко не мог её винить — из её уст любые возможности звучали как факты.       И всё же, если он ей об этом расскажет, то ничего хорошего ждать не придётся. Страшно представить, сколько всего ужасного произойдёт, если Панси узнает, какое влияние имеет на него.       — Я подумаю, — сказал он и, взяв яблоко из ближайшей вазы с фруктами, встал из-за стола.       Он вышел из Большого зала в одиночестве. Панси осталась с Блейзом, что было довольно смешно — не похоже, чтобы у неё был хоть какой-то шанс отвлечь его от этой рэйвенкловки, которая ему так нравилась. И Драко действительно просто не мог представить себе, как все заводят друзей с такой лёгкостью.       Он направился в астрономическую башню. Почти на самом верхнем этаже, под сводчатым окном, был закуток, залитый мягким бледным светом и идеально подходящий для чтения. Этот закуток стал его любимым местом — никто больше туда не ходил, а когда ему надоедало водить взглядом по страницам, он мог повернуться и сквозь стекло посмотреть на покрытую снегом территорию школы, на ограждающие Запретный лес деревья, на край квиддичного поля, над которым время от времени быстро проносились игроки на мётлах, и позволить своему разуму превратить каждый маленький блик в золотую полоску шарфа или отражённый от линз круглых очков лучик солнца.       Ещё в башне никогда не царила настоящая тишина: слышалось непрерывное тиканье невидимых часов (возможно, даже несуществующих, но всё же) и шёпот ветра, который со свистом проносился сквозь трещины и разрушал старые пористые каменные стены.       Тихая фоновая музыка, составленная из ничего, в медленном ритме играла внутри сознания Драко, когда он устроился под аркой окна, намереваясь изучить несколько продвинутых формул для манипулирования запахами зелий. Однако он быстро понял, что это совершенно бесполезно. Даже в меланхоличном спокойствии, навеянном этим местом, каждая фраза и каждая схема в учебнике лишь служили напоминанием о том дне в начале учебного года, когда Поттер прошёл мимо него — лучшего ученика в классе — и попросил совета у Панси. Грудь обожгло болью точно так же, как в тот момент, когда он протянул руку Поттеру, а Поттер отверг его.       Драко отложил книгу на холодный пол и угрюмо уставился в окно. Стекло покрылось колючим ледяным узором.       Интересно, пойдёт ли снег, когда он в следующий раз отправится в Хогсмид? Если Панси всё-таки потащит его туда. Если она действительно заставит его поговорить с Поттером во имя своего нелепого заблуждения, что Драко хочет с ним встречаться. Как будто это вообще возможно.       Нет, Драко ставил перед собой гораздо более приземлённые цели. Он мечтал лишь о мелких, разрозненных вещах: быть тем, кто расскажет шутку, которую Поттер посчитает особенно забавной; получать то же приветствие, что и все друзья Поттера — нежное поглаживание по плечу и сонную улыбку; иметь возможность направлять Поттера, положив руку ему на поясницу, когда тот слишком нервничает и колеблется; знать, где Поттер, не потому что шпионит за ним, а потому что тот сам рассказывает ему за завтраком; просыпаться рядом с ним и видеть волосы Поттера до того, как он их уложит (если Поттер вообще прикасается к этому птичьему гнезду на своей голове); позволять Поттеру наваливаться на себя, когда он слишком много выпьет; не слоняться без дела по Хогсмиду, а сидеть в этой убогой кабинке рядом с ним, даже если это означает терпеть остальных его друзей; обнимать его за плечи, ощущая его тёплое дыхание на своей шее; быть единственным, кого Гарри захочет утащить на танцпол.       Всё, что ему было нужно, — вот такие моменты.       Потому что Драко всегда это чувствовал — он с самого детства знал, что любит Поттера. Но его любовь не расцвела, как бывает у нормальных людей; она потемнела, состарилась и заскучала за всеми хреновыми поступками, которые он совершал, чтобы скрыть её. Драко Малфою нельзя хотеть держать Избранного за руку, но он хотел — ещё с первого курса. Теперь желание притупилось, и он привык к нему так, как привыкают к ослабшему сердцу. Эта боль стала постоянной, как боль в спине, которую Драко терпел так долго, что уже не мог вспомнить, когда в последний раз выпрямлялся, не чувствуя веса на плечах, и дышал, не ощущая, как воздух застревает в лёгких. Любовь к Гарри стала неотъемлемой его частью, и он смирился с ней. Любовь эта была так же бесцельна, как попытки не называть Поттера по имени, думая о нём, или заявлять всему миру о своей ненависти.       Так что, да, Драко его любил, но это не обязательно означало, что он хотел с ним встречаться. Некоторые вещи были просто слишком притянуты за уши.       Но всё равно было больно. Тем более сейчас, когда все вокруг светились оптимизмом из-за новой послевоенной жизни. Это было заразительно, и Драко поймал себя на том, что невольно надеется на перемены в том, что было предопределено ещё много лет назад: Поттер никогда не хотел иметь с ним ничего общего и никогда не захочет.       Он вздохнул и снова взял в руки книгу в кожаном переплёте. Всё это не имело никакого смысла. Он уже много лет одержим Поттером — и куда это его привело?       Зельеварение — вот, на что стоило потратить время.       Поэтому Драко прижался спиной к холодному стеклу и позволил учебнику увлечь себя в мир обмеров и методов. Позади него начал падать снег, медленно покачиваясь в воздухе и окрашивая вид из окна в белый цвет.