Листы

Исписанные ровным почерком листы были освещены утренним солнцем, лучи которого перебегали с их поверхности на угольные волосы, двигаясь к болезненно-бледному худощавому лицу. Вот они пробегаются по дрожащим пушистым ресницам, вынуждая их владельца открыть свои аметистовые глаза. Обычно расширенные зрачки Фёдора резко сужаются от солнечного света, из-за которого перед взором плывут разноцветные круги. Моргнув, парень пытается прийти в себя. Сколько он спал? Как можно было заснуть среди этих бумажек? Рассеянно покрутив головой парень пытался понять где он вообще находится. В голове, словно в блуждая в тумане, неторопливо плавают клишированные эпитеты - чертова рабочая привычка. Затхлые стены, покрытые старыми, как жизнь, серыми обоями, тёмная мебель, на которой находился слой пыли, порой использовавшийся длинными пальцами, как записная книга, стул, служащий своему хозяину шкафом, рабочий стол, которого таким и назвать нельзя было, настолько много различного хлама находилось на нём, да несколько полок, едва удерживающихся под весом книг, хранившихся на них. Фёдор встал и потянулся своими тонкими руками к тёмно-фиолетовым, почти чёрным, занавескам. Говорят, кто этот цвет способен свести с ума, однако, ожидаемого эффекта не было вот уже почти год, поэтому шторы стали лишь бесполезной тратой. Достоевский приоткрыл окно и, несколько раз моргнув сонным глазами, осмотрел улицу. Дрянной корабль, нагруженный сухими, хрустящими на зубах, будто пыль, прилагательными, вновь показался во мраке мыслей. Сегодня солнечно, ни единого облачка не было видно на лазурном небосводе. Голые ветки деревьев как бы дополняли пейзаж из мёртвых многоэтажек, а ковёр из коричневых, высохших листьев придавал целостности этой картине - убогой картине. Парень задёрнул шторину и, покачиваясь, пошёл в сторону ванной, по пути запнувшись о старый бабушкин ковёр, украшенный непонятными и даже нелепыми узорами. Умываясь, он поднял взгляд к небольшому зеркалу, сохранившему его отпечатки пальцев. Сил противиться судну уже не было. Тёмные круги под глазами, исхудалое лицо, болезненный цвет кожи. Человек, который впервые бы увидел Достоевского, сразу бы подумал, что молодой человек серьёзно болен, но сам Фёдор уже привык к такому себе. Другого себя он уже почти забыл, разорвал, как неудачную рукопись. Шаркая ногами по полу, парень пошёл в сторону кухни. "Кофе", - прошелестели обветренные губы. Однако мысли молодого писателя были совсем не о кофе. Он прокручивал у себя в голове события последних лет (это стало саморазрушающей утренней традицией, ну, так называл это Фёдор, а вот его психотерапевтка считала данный "обряд" самобичеванием): университет, первые публикации, успех, творческий кризис, депрессия, а потом... А потом мятый лист со сценой описания персонажа и аккуратный набросок улыбающегося лица в углу. С этого всё началось. *** Фёдор стоял в поле ржи. Её рыжие колосья сплетались с ветром в никому неизвестном танце. Злаковые растения походили на золотое море. Ветер забрался в тёмные отросшие волосы, перебрал пряди и продолжил свой путь. Парень провёл бледной рукой по мягким колосьям, прикрывая необычные глаза и чувствуя теплоту заходящего солнца. - Не усни здесь, - чей-то весёлый голос заставил Достоевского вздрогнуть и обернуться. Сзади стоял высокий молодой человек, в озорных глазах которого плясали черти. Ветер гулял в белых растрёпанных волосах, обладатель которых скалился по всё тридцать два. - А ты кто? - Фёдор с недоумением смотрел на появившегося из ниоткуда парня. - Кто же я? - собеседник подскочил к тёмноволосому и продолжил весёлым голосом. - Правильный ответ в том, что ты сам меня создал. "Сам?", - Достоевский отшатнулся от блондина, который всё так же улыбался, прищуриваясь. Автор сразу вспомнил свой набросок и описание. Он должен бояться, но почему-то тёплая улыбка кажется такой родной, успокаивающей. Тёмноволосый осторожно шагнул к улыбающемуся парню. На утро Фёдор проснулся в своей квартирке. Сон. Это был всего лишь сон. Но он слишком тёплый... Достоевский хочет увидеть этого человека вновь, но увы такие сны бывают лишь раз в жизни. Одиночество, острое одиночество пожирало Фёдора изнутри. Все люди казались ему картонками. Прошло около двух месяцев, но юноша так и не смог найти того тепла, потребность в котором росла всё больше и больше. Ни в одном человеке он не мог найти, того, что искал. Все они так пошлы, горды и недосягаемы. Наверно, это и подтолкнуло парня на такое. В первый раз было очень страшно вкалывать себе эту дрянь, но, казалось, ещё один такой тёмный день, в грязи которого Фёдор погряз, и он захлебнётся, не вынесет этого. Снова поле и улыбающееся беловолосое чудо... Раз за разом Достоевский прибегал туда, ожидая увидеть его, и он приходил. Они разговаривали обо всём на свете. Было хорошо и тепло. Так тепло, как бывает зимой, когда ты дрожишь от холода в полусонном состоянии и, только натянув на себе ещё пару одеял, можешь заснуть в этом, созданном тобой уюте. Писателя не интересовало ни имя его чуда, ни что либо ещё. Он не желал тратить драгоценное время на эти бессмысленные вопросы, ведь в закаулках своей исхудавшей душонки он знал все ответы. Тысячи шуток, улыбки, касания. Фёдор думал, что так может продолжаться вечно. Ему казалось, что вечно будут деньги, и вечно он будет встречать своего спасителя в поле ржи. Ему казалось... Вот и снова поле, закат, его идиллия. Вновь они лежать в колосьях, разглядывают розовеющее небо, переплетя пальцы. - Федь, - негромко произносит блондин. - А? - Фёдор поворачивает голову и встречается взглядом с пронзительно-голубыми глазами. - Ты же понимаешь, - губы спасителя тронула печальная улыбка, какая бывает при расставании родителей с детьми, когда первые провожают своё чадо в новую взрослую жизнь. - Что в следующий раз придётся увеличить дозу? У Достоевского перехватило дыхание, парень чувствовал, как все органы собираются в комок отчаяния и боли. Он всё знал... - Конечно знал, - беловолосый смотрел не в глаза писателя, а прямо в его потускневшую душу. - Ведь я и ты, мы одно и то же. Едины. Но если ты увеличишь дозу, то умрёшь, а мы едины. Умру и я. Он продолжал улыбаться, стискивая руку Фёдора в своей ладони. - Я есть ты, и я не хочу, чтобы тебя не стало. Значит, и ты не хочешь. Ну-ну, будет плакать, ты ведь знал, что так и будет. Ты болен, болен и я. Тебе нужно выздороветь. Это место болезнь, избавься от него. А что я? А я лишь сон. Прости. Он улыбался. Так тепло, так по-родному. Рука Фёдора потянулась к этому до одури красивому лицу. Но перед глазами всё плыло... Он вновь в своей квартире, а рядом с ним использованный шприц. *** Два года лечения. Два года мучений и ломки. Фёдор думал, что это никогда не закончится. Было плохо. Было ужасно, просто отвратительно. Всё это время он жил, как в тумане. Больница, психолог, дом, боль, сон. И так каждый день. Работать он, конечно же, не мог, а почти все деньги, что были получены за несколько ставших достаточно популярными романов, ушли на лечение. Сводя концы с концами, он прошёл через этот этап своей жизни, от воспоминаний о котором до сих пор по тощему телу пробегался холодок. Парень тряхнул головой, дабы отогнать эти погружающие в отчаяние редкие воспоминания. "Кофе", - вновь прошептал он, напоминая себе о том, что сейчас лучше бы поставить чайник, а не стоять посреди небольшого коридорчика, вспоминая былые времена. Фигура в домашней чёрной футболке ввалилась в комнату, именуемую кухней, хотя понять, что это она можно было лишь по низенькому холодильнику, стоящему в углу, парочки швафчиков, микроволновке, да чайнику. Рука сама пошарила на одной из полок в поиске нужной банки, вытащив которую парень свёл к переносице свои тонкие брови, ведь содержимого в сосуде осталось совсем немного, а идти в магазин уж больно не хотелось. Обречённо вздохнув Фёдор поставил чайник и начал колдовать над утренним напитком, и спустя минут пять юноша держал в руках горячую кружку, медленно отпивая из неё. Кофе был единственным, что Достоевский мог приготовить, не уничтожив попутно кухню. Со своими кулинарными навыками парень и не удивлялся собственному телосложению. Едва передвигая ногами, он направился в свою комнату, сжимая в костлявых руках чашку. Боковым зрением писатель заметил календарь, висевший на стене. "Одиннадцатое октября", - повторив про себя сегодняшнюю дату, Фёдор остановился, как вкопанный. Одиннадцатое! Именно про этот день неделю назад сказала ему хозяйка нынешней квартиры. Фёдор тогда достаточно сильно удивился тому, что кто-то наконец согласился снимать комнату в одном доме с необщительным писателем (и бывшем наркоманом по совместительству). "Сколько времени?" - мысль пронеслась в голове и тут же утонула в резком звуке. Звонок в дверь. Обречённо вздохнув, Фёдор пошёл по направлению к входной двери. Он уже привык забывать что-то важное, поэтому неуспевшая начаться паника уже была обречена исчезнуть. Достоевский открыл дверь и увидел на пороге улыбчивого парня, который похоже был его ровесником. Белые, слегка вьющиеся волосы собраны в нелепую косу, достигающую пояса. Глаза разных, но при том одинаково удивительных цветов смотрели на писателя с искорками любопытства и озорства. - Приветик, - достаточно громко произнёс новый житель квартиры, заставив Фёдора вздрогнуть, - Кто же я? Правильный ответ: Николай Гоголь, твой новый сосед. На его лице расцвела широкая улыбка, а худая рука потянулась к Достоевскому в приветливом жесте. Фёдор недоверчиво пожал её, и писателя будто током прошибло, кожу обожгло такое давно забытое, но при том родное и нужное тепло, которое он уже не рассчитывал когда-либо почувствовать. Ему показалось, что на несколько секунд он попал в своё университетское прошлое, в котором Фёдор был жизнерадостным юнцом, что желал познать мир и вписаться в его историю. Достоевский буквально почувствовал запах цветущей черёмухи, росшую около входа в здание университета. Парень сжал руку Гоголя крепче, желая наладить этим чувством и прошептал немного дрогнувшим голосом: - Фёдор. С момента, когда это чудо с вихрами на голове перевалило через порог квартиры, жизнь Феди (а именно такое обращение он теперь слышал в свой адрес) начала координально меняться. А именно в первый же день Гоголь начал "вылизывать" до блеска всю их отныне совместное жилище. Достоевскому казалось, что ни один угол не избежал участи познакомиться с Николаем и его верной шваброй. "Откуда в этом человеке столько энергии?" - думал обладатель угольных волос, обеспокоенно оглядывая нового соседа, который составлял книги в только что протёртый дубовый шкаф. - Ну вот, - закончив своё дело, победно оглянул гостиную Гоголь. - Почти закончил. - "Почти"? - нахмурился Фёдор, сидящий на чёрном диване, находившемся напротив шкафа. - Да, почти, - задорно продолжил Николай, который подошёл к соседу и с победным торжеством смотрел на шкаф. - Осталась только твоя комната и всё. Тёмноволосый шокировано моргнул и уж было открыл рот, чтобы возразить, но его опередил весёлый голос блондина: - Я вот удивляюсь, как ты только сам не пылью не покрылся? Ну да ладно, хватит прохлаждаться, - с этими словами Гоголь попытался подняться, но его остановила рука Фёдора, которая схватила его за локоть. От неожиданности Николай не удержал равновесия и под сильным напором неловко плюхнулся на колени Достоевского. - Коля, нет, - тихо сказал писатель, продолжая удерживать юношу. - Что "нет"? - излишне слащаво произнёс быстро сориентировавшийся Гоголь, озорно щурясь и по-удобнее устраиваясь на чужих коленях. Фёдора будто бы пронзило копьём. Его сосед такой тёплый и так приятно пахнет... Это явно корица... - Не надо идти туда, - тихим, но всё же твёрдым голосом ответил брюнет, стараясь не поддаваться внезапно нахлынувшему смущению. Коля непонятливо похлопал глазами, но через секунду наклонился и вопреки своему удивлению прошептал на ухо писателю: - Неужели у Федечки есть секреты? Фиалковые глаза Достоевского, шокированного столь странным поведением Гоголя, распахнулись, а тонкие губы слегка приоткрылись в изумлении. - В таком случае, - хихикнув, продолжил Николай, поднимающийся с колен писателя. - Я не буду настаивать, но грязи в доме не потерплю, поэтому прибраться будешь сам. С этими словами блондин поправил домашнюю серую футболку, которая слегка сползала с худых плеч и ретировался на кухню, оставив ещё не оправившегося от шока Фёдора наедине со своими мыслями.