Дом на улице Буланже

***

− Я могла бы поклясться, что он здесь был, − бормочет мадам Хадсон в третий раз. Причитая, она всматривается в раздражающе большую коллекцию ключей в свете от телефона Джона. Джон пытается ободряюще улыбнуться и стискивает зубы. Ещё несколько минут, и всё это закончится. Он снова сможет дышать − впервые за много месяцев. Ему просто нужно продержаться ещё немного... Мадам Хадсон роняет ключи... опять... и хихикает над собственной неуклюжестью, а Джон тешит себя нехорошими мыслями о том, сколько вина леди могла бы выпить за обедом. − Может быть, мне просто?.. − предлагает Джон, но жизнерадостная старушка наклоняется, чтобы поднять их, несмотря на её «хитрое» бедро, прежде чем он успевает переложить трость в другую руку. Джон жестом показывает на дверь и ключи, надеясь, что не слишком нетерпеливо, но мадам Хадсон снова шумно перебирает коллекцию. Джон изо всех сил пытается сдержать свой вздох, и это вознаграждается пронзительным криком, когда она находит что-то, что выглядит точно так же, как и последние четыре, которые она попробовала. На этот раз, к счастью, она всё сделала правильно, и замок поддаётся поворачивающемуся ключу. Один поворот ручки − и дверь открывается с драматическим скрипом и стоном. − Я вам сейчас покажу... − начинает леди. − Не стоит, − перебивает Джон и проскальзывает мимо неё не так вежливо, как мог бы. − Вы были так добры, что приехали сюда так поздно. Правда, я уверен, что отсюда уже смогу найти дорогу. Уже втащив свою сумку внутрь, он собирается закрыть дверь. − Ну, если вы абсолютно уверены, дорогой, − с сомнением произносит мадам Хадсон. − Абсолютно, − говорит Джон с ободряющей улыбкой. − Я не должен задерживать вас ни на минуту дольше, чем это необходимо в такую мрачную ночь. − Тогда я позволю вам устроиться, − улыбнувшись, она протягивает ему связку ключей. − Я заскочу завтра, чтобы убедиться, что у вас есть всё необходимое. − Спасибо. Это мило. Тогда спокойной ночи, − соглашается Джон. Он уговаривает себя проводить её до машины и позволить отъехать, прежде чем неохотно захлопывает дверь с таким толчком, что его плечо начинает ныть от внезапной боли. Он стоит и несколько минут вдыхает спёртый, ничем не потревоженный воздух, сначала из-за боли в плече, а потом, чтобы оценить тишину. Дом построен довольно давно и уже даёт о себе знать своими причудами. Снаружи доносятся звуки грозы − что-то хлопает с раздражающим, нерегулярным стуком, труба свистит вместе с ветром, скрипит и стонет дом, который видел десятилетия непогоды, ветра и усталых путешественников. Уставший Джон улыбается про себя, но он наконец-то здесь. Он пробует выключатель света, который находит с помощью фонарика своего телефона, и совсем не удивляется, когда тот не работает. Найдя дорогу наверх, он выбирает ближайшую комнату с кроватью. Бросив сумку, он роется в ней, пока не находит свой старый табельный пистолет, спрятанный под съёмным основанием, и засовывает его под подушку. Он ложится полностью одетый поверх одеяла и засыпает, прежде чем вспоминает, что должен принять таблетки.

***

Джон сожалеет об этом на следующее утро. Плечо у него одеревенело, нога болит так пронзительно, что это чувствуется во всех частях тела, а в доме чертовски холодно. Он осторожно скатывается с кровати и роется в своей спортивной сумке, пока не находит блистерную упаковку обезболивающих и полбутылки вчерашней воды, чтобы проглотить пару таблеток. Он открывает двери до тех пор, пока не находит ванную комнату, проверяет выключатель света и моется в холодной воде (так что по крайней мере некоторые коммунальные службы всё ещё работают в этом месте), переодевается в самые тёплые вещи, которые может найти, и хромает вниз по лестнице. Через большую стеклянную дверь между кухней и садом открывается вид на кабинет в серых и коричневых тонах. Гарри лишь вкратце описала Джону дом и его окрестности − в то время он не особенно интересовался подробностями. Предложение жить во французском доме его сестры было просто находкой. Вернувшись домой из Афганистана, Джон четыре месяца жил в душераздирающе жалкой комнатке, предоставленной ему благодарной нацией. У него нет других денег, кроме армейской пенсии, нет работы и нет больших перспектив найти такую же ущербную, как он, а его единственная семья − сестра-алкоголичка, в настоящее время переживающая ужасный развод со своей женой Кларой. Ясно, что дом в Сен-Бартелеми-Ле-Вьё − одна из жертв супружеских проблем сестры, пережиток более счастливых дней. Они купили дом, полные оптимизма и планов на будущее, но никто не посещал его уже больше года, и вид из кухни свидетельствует об этом. Когда-то это был плодородный, ухоженный сад, но теперь тот превратился в заросшую сорняками пустошь без малейшего намёка на любовь и ожидание, с которых всё начиналось. Джон благодарит свою звезду за то, что здание, по крайней мере, сохранилось весьма неплохо. Дом прост и немного груб, ему не хватает внимания к деталям, как иногда бывает в летних домах и, несмотря на то, что он меблирован, ясно, что здесь давно никто не жил. Но это его дом сейчас и в обозримом будущем − при условии, что Клара не потребует его себе из-под обломков брака, или они не продадут его по редкому взаимному согласию. Боже! Джон лучше справляется с депрессией, чем жалко выглядевший сад. Встряхнувшись, он отправляется на поиски главного электрощитка, чтобы посмотреть, является ли недостаток энергии внутренней проблемой, или ему понадобится помощь. Час спустя, с кружкой кофе в руке, Джон решает провести самостоятельную экскурсию по своим новым раскопкам. Он уговаривает входную дверь открыться, преодолевая её нежелание подчиниться грубой силе и решительности. Он смотрит в сад, окружающий дом. Вчера вечером, когда мадам Хадсон привезла его в поместье из местного городка, было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Именно её контакты дала ему Гарри; мадам Хадсон следила за домом, когда там никого не было, и это было очень хорошо, что она настояла на том, чтобы его отвезти. Джон никогда бы не нашёл эту укромную дорогу по адресу, который дала ему сестра. Дом находится на дороге из Сен-Бартелеми-Ле-Вьё, официально заканчивающейся там, где заканчиваются городские дома, но название дороги сохраняется вплоть до собственности Гарри и Клары, поскольку у неё нет другого названия. Дом в саду построен из камня, отделан и побелён в местном стиле, и расположен в центре участка, в стороне от улицы Буланже. Гарри и Клара, похоже, потратили немало денег на дом, так как все окна в хорошем состоянии, а краска чистая и свежая. Ему сказали, что дом когда-то являлся частью местного поместья, что объясняет сад. Со стороны дома, ближайшего к дороге, есть газон, ну или он там когда-то был. Он по колено утопает в бурой траве и засохших сорняках, сегодня утром порывисто колышущихся на сильном ветру. Вдоль границы участка тянется старая стена, и Джон видит, как по большей её части взбираются разросшиеся побеги ежевики. Под прикрытием стены раскинулся фруктово-огородный сад − явно впечатляющий в прошлом. Джон может различить гравийные дорожки и грядки, теперь заросшие сорняками. Но именно фруктовый сад притягивает его. Деревья ещё дремлют в этом году, но их много, и Джон может сказать отсюда, что здесь представлено несколько видов фруктов. Кажется, есть тропинка, вьющаяся между деревьями к границе участка, и Джон следует по ней, игнорируя росу, которая пропитывает его ботинки и носки. Там нет ни забора, ни стены, но совершенно очевидно, где кончается собственность его сестры и начинается собственность соседа. С его стороны высокая трава усеяна прошлогодними испорченными опавшими плодами, упавшими ветвями и кучами листьев везде, где что-то мешает их продвижению. С другой стороны трава подстрижена и ухожена, клумбы вскопаны и свободны от сорняков, а декоративные деревья разбросаны вокруг в эстетически приятных группах. Это немного смущает, так как оба этих участка претендуют на то, чтобы быть садами, и Джон чувствует укол вины за то, что кому-то приходится терпеть вид запустения со стороны участка Гарри. Соседский сад огромен, и Джон смутно припоминает, как мадам Хадсон объясняла ему, что дом Гарри примыкает к здешней усадьбе. Джон не видит никаких признаков упомянутого дома, но в отдалении видит мужчину, который расхаживает по территории сада. Джон представляет, что в поместье работает команда садовников, управляющих содержанием поместья, и задаётся вопросом, не является ли тот одним из них. Джон поднимает руку, чтобы помахать, но из-за того, что он находится слишком далеко для того, чтобы увидеть, смотрит ли на него мужчина, не чувствует себя слишком плохо, когда его жест игнорируют. Опустошив свою кружку, Джон возвращается в дом, довольный сегодняшними утренними открытиями. Есть предел тому, сколько серого и коричневого человек может вынести под бескомпромиссным небом цвета пушечного металла.

***

К тому времени, как мадам Хадсон приходит к обеду, Джон уже развёл огонь в плите, сменил носки на сухие и принялся перебирать вещи, оставшиеся на кухне с прошлого лета. Ему интересно, можно ли есть консервированную фасоль с мармитом(1). Или стоит ли вообще об этом беспокоиться. − Ю-ху! − кричит она, входя в дом через кухонную дверь и напоминая Джону, что он даже не проверил, запер ли двери прошлой ночью. Леди заходит в дом, нагружённая корзинами, хлебом и бутылками. Она умудряется поставить всё на кухонный стол без особых проблем и поворачивается, чтобы поцеловать Джона в обе щеки, будто она только что не занималась такой гимнастикой. − О, вы уже разожгли огонь. Прекрасно. Нет ничего лучше, чтобы сделать это место немного более уютным, не так ли? Джон всё ещё немного сбит с толку этим появлением и поцелуями. − Мадам Хадсон, что всё это значит? − Он пытается улыбнуться, чтобы смягчить грубые слова, но она, кажется, ничего не заметила, за что Джон ей благодарен. Он, кажется, изо всех сил пытается вспомнить светские приличия с тех пор, как вернулся из Афганистана. Это не было проблемой, так как он общался только со своей сестрой и со своим терапевтом, чья работа заключается в том, чтобы помочь ему с проблемами такого рода в любом случае. Но мадам Хадсон − совсем другое дело; он провёл в её обществе всего полчаса, но её доброе сердце проявилось уже через две минуты, и ему было бы неприятно, если бы она подумала, что доброта была неуместна. − Сегодня базарный день в Ребоне, и я догадалась, что вы с утра поспите подольше, так как будете всё ещё уставшим, как и прошлой ночью. А так как я всё равно собиралась пойти, то решила купить и для вас кое-что самое необходимое, пока вы немного не придёте в себя. Пока она болтает без умолку, её руки заняты тем, что раскладывают всё по шкафам, включают холодильник в розетку, наполняют тарелку хрустящим салатом и накрывают стол на двоих. Она оставляет хлеб, пару завёрнутых сыров и одну из бутылок вина на столе, и сама достаёт несколько бокалов. Через минуту Джон уже сидит напротив мадам Хадсон с наполненными тарелкой и бокалом и слушает запутанные истории жизни половины городка: кому можно доверять, кто продаёт второсортные фрукты, кто за кем ухаживает и чьи пристройки были оплачены нечестными сделками. Первые несколько минут его мысли путаются, пока он не понимает, что от него не ждут никаких воспоминаний, и он может расслабиться в ритме болтовни, кивая, когда мадам Хадсон, кажется, требует его участия. Он ест какой-то восхитительный сыр с незнакомым названием, пьёт весьма сносное вино и только поздравляет себя с этим успешным взаимодействием, как мадам Хадсон делает паузу, чтобы перевести дух, и удовлетворённые чувства останавливаются. − А как насчёт вас? Ваша сестра только во вторник сказала мне, что вы приедете, иначе я бы уже была здесь, чтобы сделать это место немного более гостеприимным. Конечно, они не пользовались этим местом в прошлом году. Мне было так жаль этих двоих, они казались такими счастливыми. Джон соглашается, что это печально, но не говорит мадам Хадсон, что он не может найти в себе силы упрекнуть Клару за то, что та решила развестись, зная, какой бывает его сестра, когда пьяна. В каком-то смысле он удивлён, что она продержалась так долго. Он надеется, что замужество его сестры изменит направление разговора, но мадам Хадсон упряма. − Она сказала, что вы − военный врач. − Был, − поправляет Джон. − Меня ранили в Афганистане, а потом уволили с военной службы по инвалидности. − Он допивает вино в своём бокале и отворачивается, надеясь, что разговор на эту тему прекратится. − О, это ужасно. Это могло бы объяснить появление трости. Значит, вы здесь, чтобы восстановить силы? Джон пожимает плечами и кивает − это такой же хороший ответ, как и любой другой. Он считает, что правда удовлетворит мадам Хадсон не больше, чем его психотерапевта, сестру или даже его самого. Он здесь потому, что ему больше некуда идти и нечего делать. Здесь он может избежать благонамеренного внимания своей сестры, жить без арендной платы в обмен на содержание дома и сада и, возможно, растянуть свою скудную пенсию на всё, что ему удастся вырастить, чтобы питаться здесь, в поместье. Он говорит только на зачаточном французском, который выучил в школе, и это ещё одна причина, по которой он принял предложение сестры. Не обладая необходимыми лингвистическими навыками, он воображает, что его не будут часто приглашать на обеды с сочувствующими местными жителями. Очевидно, он не ожидал увидеть мадам Хадсон, эмигрантку, чьё сердце столь же велико, как и её неумышленное вторжение. − Ну, я уверена, что несколько месяцев пребывания здесь помогут вам привести себя в порядок. Это место не для всех, заметьте − немного тихо, если вы понимаете, что я имею в виду. Спокойно, понимаете? Спокойствие − именно то, что ищет Джон. Мадам Хадсон исчезла так же быстро, как и появилась, отказавшись от денег за продукты и исчезнув в брызгах гравия. Джон остаётся со списком местных базарных дней, телефонными номерами врачей, дантистов, сантехников и электриков, церквями всех конфессий и банком в ближайшем городе. У него есть указания, как добраться до лучшей мясной лавки, почты и телефона Ле-Менор-Дю-Сен-Бартелеми, земли, прилегающей к дому его сестры. Он добавляет список к куче случайных бумажек, которые лежат на столе в кухне, и забывает о них.