Вереск и паслён

Дожди в Рифте — часть неизбежной унылой рутины. Каналы снова наполняются, грозя затопить прогнившие деревянные мостки, и со дна поднимается, пенясь, рифтенская муть и гниль. В такие дни в «Пчеле и жале» народу набивается столько, что свободных столиков не остаётся, и хозяева таверны, пара аргониан, суетятся, едва успевая подавать пищу с напитками и наспех считая звонкие септимы. Ингун везёт больше, чем тем, кому остаётся есть сидя на лавках или вовсе стоя — она пришла сюда задолго до ливня и неторопливо обедает в одиночестве, уходя в мысли от шума. Сквозь пелену раздумий до неё доносится: — Подсяду? Она равнодушно кивает, не глядя на человека, занимающего место напротив. Им оказывается и не человек вовсе — аргонианин в потрёпанном, насквозь вымокшем плаще — хоть выжимай. Когда ящер скидывает его и вешает на спинку стула, то оказывается облачён в лёгкую, но добротную кожаную кирасу. Воин. Явно не здешний — местные предпочитают толпиться в зале, чем сидеть за одним столом с кем-то из семьи Чёрный Вереск. Ингун с виду могла бы быть обычной девчонкой, но о принадлежности её к самой влиятельной семье Рифтена кричит всё. Вместо обычного охотничьего ножа, иззубренного временем, на её поясе добротный кинжал эльфийской работы — и пользоваться им она обучена старшим братом с детства, — а из толпы горожан её выделяет тёплый стёганый кафтан и черты собственной матери. Тот же грозный разлёт тонких бровей, те же птичьи жёлтые глаза, острые скулы и чёрные волосы. И потому она с любопытством рассматривает ящера напротив, жадно уплетающего двойную порцию жареного лосося и закусывающего сухим хлебом, словно это лучшие яства на свете. Тот замечает её взгляд и поясняет: — В нордских руинах сложно добыть хорошей еды. После них начинаешь ценить сухую постель и горячий ужин. — Ты расхищаешь гробницы? — эта фраза должна бы прозвучать с укором, но слышится в ней лишь неприкрытое любопытство. Ингун честна в своих интересах — выдержка Чёрного Вереска велит не прятать своих истинных чувств. Даже если мать порой говорит иначе, едва ли она сама скрывает хоть толику презрения в прищуренном взгляде и поджатых губах, взирая с балкона своего дома на рифтенскую чернь. — Можно и так сказать, — уклончиво отвечает аргонианин. — Скорее, ищу ценные утерянные знания, а разграбляю уже по пути к искомому. Самое лучшее — всегда в самом сердце руин, то, что драугры, замки и ловушки стерегут пуще всего. Ингун замечает полный негодования взгляд Вулвульфа Снегохода за соседним столом — тот слишком цепляется за всё, чему давно пора гнить в земле, будь то полуистлевшие курганы, изжившие себя традиции или собственная дочь, за эти традиции павшая в войне, которую Ингун мнит бессмысленной. Хоть и тоже нордка, она не разделяет его гнева и без интереса отводит от старика взгляд. — Знания? Как интересно. Должно быть, ты много отыскал… — Ингун чуть болтает травяной отвар в кружке, глядя поверх неё на ящера, — тёмных тайн древности? — Пару раз даже прочувствовал на собственной шкуре, — аргонианин вдруг хмурится, как от зудящей боли, а затем поднимает на Ингун живой взгляд янтарных глаз. — А тебя, похоже, не пугают такие вещи. — Отнюдь. Мне интересно, — улыбается она. Повисает пауза — ящер, кажется, не торопится пускаться в рассказы, и она делает небольшой шаг навстречу, сглаживая заминку. — Меня зовут Ингун. Если что. — Ше-Джарр. Я недавно поселился здесь, — приветливо шипит аргонианин, и напряжение тает в его широкой, зубастой рептильей улыбке. Ингун не замечает, как они разговариваются. Незнакомец Ингун кажется… с двойным дном. На вид обычный странствующий наёмник навроде заснувшего на лавке в углу имперца-мага, которого сейчас не скрываясь обчищает одна из завсегдатаев. Но чем больше рассказывает Ше-Джарр — об опасной красоте скайримских гор, о сне величественных гробниц, чья роскошь ныне истёрта, изъедена пылью и мхом, о песнях, что поют драугры иссохшими языками, о стали и магии — тем сильнее проступает в словах его острый ум, тем острее и цепче глядят его глаза. Ингун чувствует по тому, как иногда запинается он на полуфразе, как взгляд его то растекается тёплым мёдом, то зажигается огоньком холодного сосредоточения, что тот во многом юлит, говорит не до конца, но это только больше подогревает интерес. Зрачки его, ловящие отблеск фонарей, обращаются в бездонную трясину, тянущую Ингун к краю. Ингун может казаться хрупким цветком, что течение уносит к водовороту, — но это обманчиво прекрасный цвет чёрного вереска с жёстким и колким стеблем, упрямо растущий на камнях под суровыми ветрами. Скайрим — страна, где не выживает хрупкое и нежное. Старый алхимик Элгрим и его ворчливая жена знают об этом не понаслышке — их каморка пропахла травами и реактивами, им ведома сущность каждого зерна. Опытному взгляду алхимика не составило труда когда-то давно разглядеть в глазах апатичной и безучастной дочери четы Чёрных Вересков искру, что обещала дать начало яркому пламени. Когда первый её подопытный злокрыс конвульсивно дёрнулся и забился, роняя вскипевшую на зубах пену, она впервые ощутила, как замерли два сердца разом: его — в предсмертном коченении, её — в восторге. В тот день улыбка Ингун горела как никогда ярко — и с тех пор знала место, где почувствует себя живой. Ингун за годы работы в подмастерьях привыкла к тому, что старуха Хафьорг после таких опытов шарахается от неё как от прокажённой, Элгрим сухо хвалит за успехи и журит за неудачи, а семья на её увлечение смотрит как на детские игры, утоляющие жажду жестокости. Ингун не ищет истинную тьму ни в даэдра, ни в людях — желает сама быть тьмой. И Ше-Джарр словно выхватывает зерно этого желания из её задумчивого взгляда, будто нарочно спрашивает, видя, как она уходит в свои мысли: — Говоришь, ты алхимик. Почему именно алхимия? Судя по всему, такой кинжал в твоих ножнах не для красоты, так отчего тебя потянуло в столь… — он чуть кивает в зал, не скрывая нотки превосходства. — ...нетипичное для норда дело? Ингун обычно отвечает на такие вопросы сухо и старается уйти от темы, но, слушая вкрадчивые шипящие нотки, читая понимание в его взгляде: "Откройся, Ингун, мы с тобой существа иного толка", — решается. — Это такой восторг — видеть, как снадобья влияют на живую плоть, — отвечает она, понижая голос до взволнованного шёпота и наклоняясь ближе. Ладонь с зажатой в пальцах ложкой подрагивает. — Как останавливается сердце… темнеет в глазах… Мы состоим из тысяч частей, у которых тысячи разных функций, и все они работают слаженно, поддерживая жизнь в теле. Если хоть одна деталька механизма ломается — жизнь заканчивается. Взгляд аргонианина вспыхивает — удивлённо, но в нём не читается ни осуждения, ни страха. И Ингун продолжает, ободрённая: — И тогда ты понимаешь, насколько мы на самом деле хрупкие… уязвимые. Спросишь, почему меня это так увлекает? Насмешка… насмешка в том, что тот самый мир, который даёт нам жизнь, даёт и средства для убийства. Ше-Джарр слушает внимательно, кивает и медленно опускает серые чешуйчатые веки. Гибкое тело, подвижное — яд в таком подействовал бы безотказно быстро, холодной кровью вмиг разнесённый по каждому сосуду и парализовавший бы трепещущее сердце. Ингун помнила по книгам — такие существа почти не болеют и способны дышать под водой, им бы нипочём была простуда или костоломная лихорадка… а вот сок растолчённого ядовитого колокольчика с паслёном подействовал бы безотказно, проигнорировав сопротивление и природную живучесть. Ингун хорошо помнит из тех же книг, что ящеры лукайул, вышедшие из-под власти Хист, обделены иммунитетом к ядам. А речь Ше-Джарра слишком связна и чиста, чтобы принадлежать кому-то, пробывшему в Чернотопье долго. Ингун ни на миг не сомневается, что Ше-Джарр читает её как раскрытую книгу, внимательно изучая каждое движение, каждый её взгляд подобно хищнику, следящему за мечущимися вуалями хисткарповых хвостов под прозрачной водной гладью. Она ждёт, что он что-нибудь скажет — презрительно ли зашипит и уйдёт, рассмеётся ли — но он понимающе кивает и в будничном тоне спрашивает: — Как, говоришь, выглядят ингредиенты, которые тебе нужны? Задумывается, не торопит, когда она сбивчиво объясняет всё вплоть до мест произрастания, и лишь когда она заканчивает, произносит: — У меня в палисаднике, кажется, растёт что-то, как ты описала. Идём. Они быстро доедают и спешно выходят из тёплой таверны. Ливень на улице уже успевает стихнуть, оставив лёгкую морось да потоки грязной воды на каменной брусчатке, стекающие в нижние уровни города. Ингун с раннего детства показывали в Зале мёртвых тела, павшие жертвами вампиров, убийц и грабителей — как урок о том, какие опасности могут таиться за личиной любого случайного доброжелателя. Её учили не доверять незнакомцам, особенно — каджитам и аргонианам, прирождённым ворам, убийцам и скумозависимым. Ингун не хочется подозревать, что столь хорошее знакомство может обернуться простым грабежом, но следует на пару шагов позади, присматривает бреши в потёртой кирасе и держит руку на рукояти кинжала. Просто на всякий случай. Ящер доходит до ночлежки Хельги и сворачивает влево. Теперь Ингун понимает, куда он идёт — в самом конце квартала стоит добротная бревенчатая изба, что звали Медовиком ещё с тех пор, как в ней располагался один из складов медоварни Чёрных Вересков. Она припоминает разговор матери с братом Хеммингом о том, что они наконец выручили деньги за продажу этого помещения, и оценивающе, по-новому оглядывает Ше-Джарра. Он не выглядит как типичный обладатель восьми тысяч золотых септимов. Или в руинах действительно бывает что-то настолько ценное, или... Он скрывается в узком переулке между домом и ночлежкой. Ингун замедляет шаг. Она знает, что впереди тупик. Осторожно заглядывает за угол, где мелькает хвост воина — и замирает в восхищении, позабыв осторожность и все подозрения. На небольшом клочке земли в тупике между бревенчатым боком избы и оборонительной городской стеной буйно цветут самые разные растения, пробиваясь из-под палой листвы. Минуя крупные кочаны капусты и овощную грядку, взгляд Ингун останавливается на кусте ядовитого колокольчика и паслёновых зарослях. Она оглядывается на аргонианина, прислонившегося к стене избы. — Я могу их взять? — произносит, всё ещё не веря. — Бери, — Ше-Джарр пожимает плечами. — Корзинку надо? Ингун хотела бы отказаться, если бы ей было, в чём нести, и она кивает: — Да, если можно, — она переступает с ноги на ногу — алхимик в её душе ликует, но так сразу наброситься на палисадник ей кажется варварством. — Такие чудесные экземпляры. Здесь же растения со всех уголков Скайрима от пещер до снежных пустошей. Эти грибы, например, — она указывает на шляпки кровавого венца и гнили Намиры в тени стены, — растут в неглубоких пещерах, а язык дракона — только в вулканической тундре между Истмарком и Рифтом. Ингун замолкает, осознав, что слишком пускается в рассуждения, но на лице Ше-Джарра не видит ни раздражения, ни скуки. Он вдумчиво кивает. — Это так. Теперь, когда ты это говоришь, я вспоминаю, что видел их там. И ещё он есть в святилище Великого Древа... — Ты ходил в паломничество? — Ингун склоняет голову набок и в который раз окидывает ящера изучающим взглядом. Он не выглядит как один из тех набожных пилигримов, что входят в город с блаженными лицами, чтобы на следующий день выскользнуть за ворота. — Не совсем. Я, как бы сказать... — он медлит. — ...ходил за его соком. — Соком? Как алхимическим ингредиентом? — Ингун не сдерживает смешка. — Звучит богохульственно. Мне нравится. Ше-Джарр запрокидывает голову в шипящем смехе и, отсмеявшись, мотает головой: — Я лишь собирался оживить Златолист в Вайтране. — Златолист... Постой, я слышала об этом! Что он снова зацвел. Это сделал ты? Скайрим полнится слухами быстрее, чем растёт трава по весне. Ящер снова мотает головой с полуулыбкой-полуоскалом. — Я лишь добыл нужное. Сказать по правде, я просто хотел увидеть Древо. Скайримский Хис-с-ст, — последнее произносится через явственное аргонское шипение, и Ингун не сразу различает в нём слово. — Было любопытно взрезать его кору. Он хитро косит на Ингун жёлтый глаз. — Это к слову о богохульстве. — А ты непрост, — усмехается она. — Аргонианин, который хочет резать Хист и грабит скайримские гробницы. Сочетание дикое, как вытяжка паслёна и сок человеческого сердца. Ше-Джарр устремляет на неё вопросительный взгляд, и Ингун, чувствуя, как в волнении пересыхают губы, шепчет, приближаясь на шаг и глядя в глаза: — Опасное. Стоит попасть в кровь, и обратного пути не будет. Такой яд не только отравляет, он пожирает магию жертвы. Очень эффективно против колдунов. "Что я несу?" — обжигает её мысль, и она отстраняется, сгоняя наваждение. — И к слову о паслёне, — тут же продолжает она, чуть быстрее, чем нужно, чтобы избежать неловкой паузы. — У тебя хороший сад. Ты сам всё это растил? — Всё уже было тут, когда я поселился. Как и эти куры, — он кивает на двух рыжих квочек, копающихся в сырой земле и, кажется, заминки совсем не замечает — к облегчению Ингун. — Надо бы и мне развести свой садик на заднем дворе. Можно будет взять у тебя семена? — Можешь даже наведываться сюда, если эти ингредиенты тебе нужны. Я всё равно не алхимик. Только яйца у кур и овощи не забирай. Я часто ухожу, но Ионе в моё отсутствие всё же надо что-то есть. — Ионе? — Мой хускарл, — легко отвечает Ше-Джарр, не моргнув и глазом. В его словах не слышится той напыщенности, которая обычно звучит в таких фразах. Ящер будто бы... не хвастается. Ингун решается уточнить. — Ты… тан? — Да, недавно стал. Так получилось. «Так получилось» — словно таном владения стать так просто, особенно для аргонианина. И где — в Рифте, под носом Лайлы Руки Закона, непримиримой сестры Бури! Ингун хмыкает, срезая карманным ножом крупные цветущие шишки колокольчиков. Нарочно оставляет несколько, чтобы не мешать кусту расти и размножаться дальше, как учил её мастер. Не так уж и прост этот Ше-Джарр. До слуха доносятся неторопливые тяжёлые шаги и бряцание доспехов. — Мой тан? Ингун оглядывается на рыжую нордку в стальной броне. Неудивительно, что хускарлом нового подозрительного тана стал карманный человек матери. Ингун не раз замечала эту девушку то в стенах крепости Миствейл, то среди дуболомов, что приходили за оплатой к Мавен, то в компании Кувалды. Впрочем, они обе не подают вида, что знакомы. — Иона, принеси нам какую-нибудь корзину, — мягко просит Ше-Джарр. Такая манера обращения со слугами для Ингун в новинку. В доме Чёрных Вересков с прислугой не церемонятся. — Будет сделано, мой тан, — кивает она и удаляется. Ингун слышит, как закрывается дверь. — И давно она тебе служит? — Где-то с месяц, сразу как я стал таном. Мы редко видимся — я в разъездах, так что всё хозяйство на ней. Она готовит, рыбачит, следит за домом, ухаживает за палисадом и курами. И отваживает воров, что ценно. — Будь с ней начеку. Она — человек Мавен Чёрный Вереск. Она говорит это по какому-то наитию, в том же порыве, в каком рассказала о своём увлечении. Казалось бы, ей должно быть всё равно. Ей и было бы всё равно, если бы этот ящер не был настолько к ней добр и непредубеждён несмотря на то, что успел узнать. Хороший человек — или зверолюд, или мер — редкость на сырых улицах заполонённого ворами Рифтена. И хороших людей Ингун, всё же нордка по крови, ценит. Ше-Джарр замолкает, глядя на неё. Практичному уму алхимика сложно понять, что значит этот долгий взгляд. — Спасибо, — медленно кивает он, понизив голос. — Это ценное предупреждение. Когда Иона появляется с корзиной, Ингун спешно погружает в неё собранные цветы колокольчика и паслёна. Не выходит и трети того, сколько ей нужно, но и этот сбор её радует. Когда хускарл уходит, она спрашивает: — Ты уверен, что я могу собрать здесь и другие ингредиенты? Я бы не стала просить, но я извела запасы мастера Элгрима на целое состояние, и… — Как я и сказал, мы с Ионой не алхимики. Поэтому бери. Ингун думает, что это, верно, просто какой-то счастливый день, и торопливо собирает метёлки лаванды, спелые бусины снежных ягод, причудливые цветы языка дракона, синие виноградины джазби, осторожно выкручивает из грибниц ломкие грибы. Ядовитый сок её рукам не страшен — алхимик неслучайно носит кожаные перчатки. — Я завтра на рассвете отправляюсь в Форелхост, — говорит Ше-Джарр, наблюдая за её сборами. — Если найду по пути что-то из того, что ты просила, то принесу тебе. — Это было бы очень кстати. Спасибо, — улыбается она, снимая перчатки, извлекает кошель из внутреннего кармана кафтана, щедро отсчитывает аргонианину золото и едва не силком вкладывает в сжатую чешуйчатую ладонь, отмечая прохладу его кожи. — Это за ингредиенты. И не вздумай отказываться. Если кого и удивляет появление на улицах Ингун Чёрный Вереск с корзиной цветов, она на это внимания не обращает. Оставшийся вечер она проводит в опытах, едва не пропуская ужин. Ночью она отчего-то не может заснуть, ворочаясь на жёсткой кровати в подвале поместья. А в краткой дрёме ей видятся смеющиеся янтарные глаза.