Вереск и паслён

Ше-Джарр приходит к концу третьего дня, когда Ингун в нетерпении и томительном ожидании уже сгрызает почерневшие от опытов ногти. Она ожидает получить иссохшие в дороге растения, но вместо этого он протягивает ей букет свежих, тронутых инеем ядовитых колокольчиков, перевязанный грубой потрёпанной лентой, и улыбается смешливо. Словно тоже, гад, понимает, как это выглядит, и видит, как к невозмутимому лицу Ингун приливает кровь. Она всего миг смотрит на приподнятую так, чтобы было видно лицо, маску из тёмно-зелёного металла и покачивающийся на его шее костяной амулет, закрывающий свежий шрам от ожога. Люди вокруг начинают шептаться, но Ингун не обращает на это внимание. Не до конца веря, протягивает ладонь, касается листков и инея на фиолетовых крупных бутонах. — Ты их только что нарвал? — только и произносит она. Ше-Джарр мотает головой. — Одна здешняя торговка мясом подсказала мне, как можно долгое время хранить такие вещи при помощи толчёных зубов ледяных привидений. Только подморозил. Ничего страшного, надеюсь? — Отли-ично! — говорит она, смеясь и потирая руки. — У меня как раз настаёт ответственная фаза эксперимента — именно этого мне и не хватало! Вот тебе деньги за труды. Намеренно говорит так громко, бодрым тоном словно отмахиваясь от прожигающих спину взглядов. Чтобы никто не подумал, что этот аргонианин дарит ей цветы просто так. Она тянется за кошелем и щедро отстёгивает ему денег. Он кивает и растворяется в толпе, оставляя ей ровно двадцать ядовитых колокольчиков — как она и просила. Их запах дурманит Ингун, окутывает волной неги, и ей не так уж хочется использовать эти цветы для зелий. Замечает хрупкость и нежный шёлк фиолетовых лепестков, таких тонких, что свет проходит сквозь них, бросая иссиня-лиловые тона среди чёрных прожилок ядовитого сока. Следующие две недели тянутся, кажется, целую вечность. Силы что-то делать и куда-то двигаться словно начинают покидать Ингун. Она чувствует, что ей хочется, непреодолимо хочется, чтобы Ше-Джарр возвращался скорее, и твердит себе, что сейчас этот паслён и корень Нирна нужны ей как никогда. Она слабеет, будто отравленная. Уязвимая. *** Мать зовёт Ингун к себе. Это редко случается, и потому она, гребнем пригладив волосы перед карманным зеркальцем, спешит на верхний этаж поместья. Мавен сидит у камина за томиком "Арктурианской ереси" и, скользнув взглядом по вошедшей дочери, кивает. Вместо привычной одежды на ней льняное домашнее платье с вышивкой цветов вереска чёрными нитями, ступни греются в шерстяных носках, а сухие ботинки стоят у огня — значит, кто-то сегодня свободен от дел. — Подойди сюда, Ингун. Присядь. Я тебя заплету. Такие моменты, когда она в добром расположении духа, с каждым годом выдаются всё реже — и Ингун садится на шитый хаммерфелльский ковёр у ног матери, спиной к ней. Закрывает глаза. Огонь в очаге потрескивает, его жар греет озябшие руки. Пахнет берёзовыми дровами, дымом и мамиными сиродильскими духами. Волосы неспешно чешет гребень. Мгновение детства. Ингун всегда нравились такие моменты. Хмурая нелюдимая мать в эти редкие дни становилась разговорчивей, занималась вышивкой и чтением вместо разъездов, деловых встреч и обхода медоварен с рыбным портом. Порой её даже тянуло что-то приготовить самой, а не посылать за ужином в таверну. А ещё тогда она заплетала Ингун. — Чем ты занималась сегодня? — Как обычно, училась у мастера Элгрима, — неловко отвечает дочь. — Сегодня у меня получилась такая хорошая вытяжка из ядовитого колокольчика — прозрачная, как слёза. Ей не нужно видеть мать, чтобы чувствовать, как та слегка хмурится, как от головной боли. — Ты хоть получаешь за это деньги? — Конечно, мастер продаёт мои снадобья и треть выручки от них отдаёт мне, — Ингун нервно сплетает пальцы и смотрит в сторону. Ей не нравится чувствовать немое осуждение, и потому она быстро меняет тему. — Расскажешь что-нибудь? — Что ты хочешь услышать? — Ну, какой была твоя юность. Кем ты была в моём возрасте. Мавен не отвечает. Ингун и не торопит — ей хватает того, что из молчания между ними исчезает напряжение, а её пряди задумчиво перебирают чужие руки. — Я родилась не в Скайриме. Моё детство прошло в Бруме, городе Сиродила, — тихо начинает мать. — Это на границе со Скайримом в горах Джерол, и потому нордов там едва ли не больше, чем самих имперцев. Моя мать была фавориткой при дворе тамошнего графа. Хорошая была жизнь. — А потом? — А потом она впала в немилость. Не знаю, что случилось между ними, но в итоге мы с оравой моих младших братьев и сестёр оказались на улице. Неумно с её стороны было, будучи личной подстилкой графа, не откладывать при этом ни септима на чёрный день. На меня как на старшую дочь легли все заботы, пока она искала подённую работу и пропитание, а затем померла года через три от простуды. — Так у меня есть тёти и дяди? — Уже нет, — с безразличной лёгкостью отзывается Мавен. Ингун пожимает плечами, не слишком удивлённая. В конце концов, когда ты владеешь целым состоянием, лучше избавляться от нежелательных претендентов на наследство. — Но как ты тогда оказалась... здесь? — В Сиродиле назревала Великая война. Ты думаешь, я бы осталась там, в самой её гуще? Я не из этих патриотичных самоубийц, что готовы сложить свои головы под чужой сапог, — усмехается Мавен. — К тому времени у меня уже было много удачных знакомств, приведших меня к браку с одним имперским легатом, отцом Хемминга. В отличие от моей мамаши, мне хватило ума научиться распоряжаться чужими деньгами. И я распорядилась ими так, чтобы уехать из Сиродила состоятельной и свободной. — Ты любила его? Ингун слышит короткий смешок. — Как ты думаешь? Я хотела выжить, Ингун. Я желала никогда больше не жить на дешевых постоялых дворах и не носить рваного тряпья. Любовь — игра нищих и королей. Дочь мрачнеет. — Тебе тоже стоит больше думать о том, как ты будешь строить своё будущее, а не носить букеты от аргониан, — замечает Мавен и будто невзначай болезненно дёргает Ингун за чёрные пряди, жёстко выплетая на её голове змеящийся узор. — Больно, — выдыхает Ингун сквозь зубы. Виски ноют болью, косы тянут так, будто вот-вот сорвут скальп. — Красота требует жертв. Ты же не хочешь, чтобы коса была слабой? Они обе понимают друг друга. Речь не о красоте и вовсе не о косах. — Тебе следует запомнить, Ингун, — продолжает она и говорит то, что в последние годы повторяет всё чаще. — Мы богаты и влиятельны. А ты вдобавок к тому неопытна и... не лишена некоторой миловидности. Со временем ты усвоишь эту науку — любой смазливый проходимец готов сожрать тебя, и он не подавится. Их будет много. Они будут смотреть на тебя, гладить твои руки, заглядывать тебе в рот, изображать саму доброту и понимание, но мы в их глазах, Ингун — не более чем говорящие мешки золота. Ты думаешь, для тана Рифта не была бы выгодна интрижка с тобой? Посмотри на подстилок, увивающихся за Хеммингом или Сибби. Ты думаешь, хоть одна идёт в постель с ними из великой любви? Все они хотят войти в наше поместье, и дело здесь не в том, кто мы, а в том, что можем дать. Ингун не отвечает, сомнения точат её. Мама права — Ингун привлекательная добыча. Всё, что нужно было, чтобы расположить её — это выслушать и не оттолкнуть. Многие ли так делали до Ше-Джарра? Ингун таких больше не знала. Но Ше-Джарр был слишком шероховат, слишком несовершенен для воплощения доброты — разве признается тот, что пришёл с корыстной целью, что грабит курганы, что резал священное Древо, думая о Хист? Ингун терзается всё больше, не зная, что думать. Мавен знает Ингун как облупленную, читает её сомнения — с силой затягивает прядь, вызывая новую вспышку боли, и с улыбкой в голосе воркует: — Я вижу, что ты засиделась в своей алхимической и желаешь вкусить взрослой жизни, даже если не готова к ней. Но упаси тебя боги возлечь с ним, Ингун. Не заставляй меня... применять к тебе те же меры, что и к Сибби. Я рассчитываю, что ты умнее. Она кивает, с горечью понимая — не затем Мавен позвала её, чтобы провести вместе уютный вечер у камина. Это с самого начала был выговор. *** Он приходит в один из вечеров, когда солнце бросает кровавые отсветы на крыши Рифтена, и Ингун, опаздывая, бежит из алхимической лавки скорее домой к ужину. Ше-Джарр окликает её, выходя из-за угла и ловя едва не у самых дверей поместья. — Извини, задержался. Рана открылась, пришлось срочно искать мага, который бы подлечил, — он кивает на перевязь, видную из-под наплечника. У него уже нет ни той маски, ни амулета, на голове лишь чёрный капюшон из плотной материи, а в змеиных глазах отражается усталость. Ингун осматривает цветы паслёна и пересчитывает — вновь ровно двадцать. Стебли чуть помяты, но все цветки в идеальном состоянии, а часть из них сорвана будто только сейчас и ещё не тронута прохладой. На этот раз не подморожены и даже почти без инея — только с лёгким его налётом, тут же превращающимся под тёплыми пальцами во влагу. И снова перевязаны лентой. Где только берёт? Забирая букет, невзначай касается прохладных ладоней Ше-Джарра и на миг задерживается, будто пытаясь мимолётным прикосновением сообщить им хоть немного тепла и уже потом запоздало вспоминая, что у аргониан холодная кровь. — Превосходно. То, что нужно. Вот тебе золотишка за помощь, — она снова даёт ему деньги, многократно превышающие стоимость этих цветков. Потому что может щедро заплатить за труды. Потому что хочет. — И… — прибавляет она, глядя на его раненое плечо. — Возможно, тебе стоит заглянуть в «Эликсиры Элгрима». Там ты можешь купить себе зелий, которые быстро восстановят рану и придадут сил. — Покажешь дорогу? Я здесь что-то не видал этой лавки, — он демонстративно водит чешуйчатой головой из стороны в сторону и разводит руками. Ингун с сомнением оглядывается на дверь поместья в двух шагах от них. Предостережение матери снова звучит в ушах — не ищет ли он повода? Стоит сказать «нет», сослаться, что ждут к ужину — потому что и правда ждут, — но все слова застревают в горле, когда она взглядом находит его улыбающиеся глаза, и с губ срывается только: — Пошли. Они идут неторопливо, пока солнце истекает кровью в предзакатный час и красит ею Рифтен. Оно отравлено, и сладко-горький, как аромат паслёна, яд разливается по жилам Ингун. Они не спешат к лавке, хотя, спустившись на нижний уровень города к каналам, где гнилые доски со скрипучим стоном прогибаются под каждым шагом, уже оба в конце небольшого квартала отлично видят вывеску, покачивающуюся на ветру. Ингун молчит, пытаясь сохранять отстранённость, не поддаваться, держать лицо. — Тален-Джей, что работает в "Пчеле и жале", в один свой фирменный напиток добавляет паслён, — нарушает тишину Ше-Джарр. — Он уверял, что его там совсем немного. — В малых дозах почти любой ингредиент можно пробовать без риска для жизни, даже если он ядовит. Со временем это может придать организму иммунитет к ядам, — не удерживается от пояснения Ингун. — И как он, напиток? Ты пробовал? — А ты разве нет? — округляет он янтарные глаза. — Жить в Рифтене и не пробовать питья из «Пчелы и Жала» это… ну, это потеря, однозначно! — Я часто там обедаю, но не рискую пить. Вечно там ошиваются люди из Гильдии Воров, — тихо молвит она и неуютно ёжится. Крысиная Нора поблизости, за углом, и от этого осознания ей вдруг хочется скорее скрыться, подняться на верхний ярус города, прочь от этих сточных каналов. — Своего рода карманные люди моей матери. — Мавен Чёрный Вереск? — спрашивает он задумчиво. Ингун чуть кивает отчасти ему, отчасти самой себе. Значит, всё же знал. Разве не странно, что его это не отпугнуло? — А что они могут тебе сделать? — Ничего, наверное, — говорит она и косится в сторону Крысиной Норы. — Но я не люблю видеть, что повсюду есть её глаза и уши. Чувствую себя под стеклянным колпаком, откуда нельзя бежать. Он задумчиво смотрит на Ингун и тихо шипит: — А хотела бы? — Что? — непонимающе уточняет она. — Бежать. Если бы была возможность. Ингун останавливается, облизывая пересохшие губы, пробуя на вкус это новое слово — сладкое, запретное, чуть жгучее с непривычки, как лепесток паслёна. Бе-жать. Просто взять — и исчезнуть, раствориться за стенами Рифтена, где не будет ни осуждения, ни слежки, где можно творить всё, что взбредёт в голову, где можно будет заниматься любимым делом, где её никогда не выдадут замуж и не будут диктовать условия… Но нет. — А куда мне деться? — невесело усмехается она. — Её люди везде найдут. Уж я-то знаю, как далеко простираются её связи. Она даже… — приближается совсем близко и шепчет тихо-тихо, переходя на змеиное шипение. — …на короткой ноге с Тёмным Братством. Даже не скрывает этого, представляешь? Как ядовитые насекомые отпугивают своей яркой окраской, Ингун произносит это предупреждение. Не подходи — опасно. — Тёмное Братство? — тянет он, и Ингун кажется, что аргонианин будто отступает перед этим аргументом, и от этого сердце ухает в пятки и вместе с тем напитывается горьким злорадством — но ящер лишь, задумавшись, чему-то усмехается. — А если бы было место, где не нашли бы? Ни головорезы, ни ассасины? Вкрадчивый шёпот пускает в кровь яд, понижает регенерацию здоровья, сил и здравого смысла. И Ингун противится как может — хотя велик соблазн сейчас сорваться с места, но… — А есть ли? — Я найду, — просто заверяет он. И это молчаливое обещание, едва ли не клятва, заставляет её щёки пылать. — Хочешь? Ингун делает над собой усилие и, стиснув в руках цветы, отвечает: — Нет. Она — неожиданно для самой себя — не хочет, чтобы этот змей пострадал от рук головорезов Мавен. Она не хочет бояться, трястись ночами от холода в наскоро разложенной палатке, поплотнее натягивать на лицо капюшон и придумывать себе новое имя. Она хотела бы попытаться, но не может представить жизни без клетки и слишком боится, что жизнь в бегах окажется ещё хуже. Сейчас она в безопасности и может сбегать в лавку Элгрима из гнетущих стен дома, и покуда дни её проходят за алхимическим столом, всё становится... вполне сносно, разве нет? Ингун не уверена, что в расплывчатом "где-то" ей будет хотя бы сносно. Как сказала мать, любовь — игра королей и нищих. — Послушай, Ше-Джарр, — говорит она севшим голосом. — Я не могу доверять тебе. Я ничего о тебе не знаю. Почему ты вообще... имеешь дело с кем-то вроде меня? Как практичный беспристрастный учёный она давала себе отчёт — она ощущает влюблённость. Было проявление симпатии и со стороны Ше-Джарра, однозначно. Это было похоже на однотипные имперские романы, чтением которых Ингун увлекалась в тринадцать-четырнадцать. С той лишь разницей, что в душах обоих горел тёмный огонёк, заставлявший их осторожно, но неумолимо тянуться друг к другу. Только вот не сожжёт ли он её? — А как это — с кем-то вроде тебя? Ингун теряется. На этот вопрос ответить... не так уж и просто. Ше-Джарр продолжает: — Ты говоришь так, будто это плохо — иметь дело с "кем-то вроде". — Ты знал, что я Чёрный Вереск. Почему сел рядом со мной тогда, в таверне? Почему помогаешь? Никто не делает этого. Ше-Джарр опускает веки с улыбкой. — Я хожу по краю. Иду в самое сердце ваших гробниц, взрезаю кору священного Древа Кинарет. Это тоже делает не всякий. Но я, — он чуть наклоняется к ней. — Я делаю. Потому что чувствую, что это того стоит. Ингун отводит взгляд. Она не тешит себя надеждами, что разбирается в людях — и особенно зверолюдях, — но ответ его звучит искренне. Она проникается к нему уважением и толикой любопытства. Смотреть в глаза тьме и не дрогнуть, ступать в сырой непроглядный мрак подземелий, ужинать за одним столом с Чёрным Вереском — Ингун ощущает, что едва ли бы решилась на подобное на его месте, но мысль об этом начинает казаться привлекательной. Всё же она солгала бы, если бы сказала, что не хотела бы попробовать увлечься с Ше-Джарром в безумное и, скорее всего, обречённое на трагический провал приключение, и пройти по краю вместе с ним. Ненормально? Абсолютно. Маняще? Без сомнений. — Так значит, — говорит она после затянувшейся паузы в попытке хоть как-то разорвать тишину, — тебе очень нравится тот напиток из таверны? — Он сладкий, с кислинкой от ежевики и горечью паслёна. Странно, да? Сначала ощущаешь сладость, а после приходит горечь с пряной ноткой, и есть в этом какая-то прелесть, словно так даже и лучше, — кивает он задумчиво. И отчего-то косится на Ингун. Они стоят уже у дверей лавки Элгрима и понимают без слов — всё, пора, предлог поговорить исчерпан. "Если промедлю хоть немного, она отправит меня за решётку, как и Сибби", — пытается она этой мыслью согнать себя с места, но вместо этого чувствует злую горечь. Всё в этом осознании кажется ей вдруг настолько неправильным. В конце концов, младший братец, хоть и при всём влиянии их семьи докуролесил до тюрьмы, никогда не считал нужным делать то, что велит мать, всем видом своим демонстрируя, что никто ему не указ, что он будет ошибаться и встревать в передряги — но будет это делать сам. Сама Ингун всегда была прилежной ученицей и тихой послушной дочерью, которая всё стерпит. Но она не пробовала иначе, как брат — чтобы шумно, со скандалом, чтоб потом самой жалеть, но чтобы весь мир гудел до небес. Ингун и не стала бы никогда — но сейчас её разум опьянён, отравлен остро-сладкой мыслью, которую всегда удавалось умело избегать: что, если делать так, как нельзя? Она растрёпывает ладонью туго заплетённую причёску, размётывает волосы, взлохмачивает в привычном беспорядке. Виски больше не ноют, и даже дышать становится будто бы легче. И Ингун с улыбкой вдруг отзывается: — Так чего же мы стоим? Пошли, угощу тебя! Покажешь, как раздобыть этот напиток, а за выпивку я сама плачу! — оживляется она и со смехом тянет удивлённого ящера обратно, к таверне. Не важно, что скажут. Не важно, что выглядит она сейчас сама, наверное, до безумия пьяной, растрёпанная и улыбающаяся — ей хочется узнать, попробовать на вкус, урвать хоть кусочек свободы. Пройти по краю, пить запретную выпивку, к созданию которой мать не приложила широкую властную ладонь, не прийти домой даже к полуночи и устроить одни даэдра знают что. Небо уже давно темнеет, а дождь льёт ручьём, и они заваливаются в немноголюдную «Пчелу и жало» вымокшие и шумные. Ше-Джарр коротко и добродушно шипит с Тален-Джеем на непонятном ей языке Чернотопья, и в скорости на столе оказываются тарелки закусок и сосуд незнакомой доныне выпивки. Семейный черновересковый мёд Ингун посылает к даэдра. — Отведай вот это, он совсем не пьянит. Думаю, тебе понравится, — Ше-Джарр уже наливает в кружку тягучую жидкость, и Ингун решается. «Башня Белого Золота» обволакивает язык сладким сливочным вкусом с резкой ноткой лаванды, но Ингун, извлекая из стакана цветок драконьего языка, не ощущает никакой крепости, словно пьёт пряное, подслащенное молоко. — И это весь ассортимент? Раз мы начали, так подавайте всё, что есть, — весело отзывается Ингун, и Тален-Джей с Киравой начинают проворнее суетиться в погребах. От «Бархатной удачи» сладость разливается по телу, губы становятся нестерпимо липкими, а мир в глазах медленно погружается в потёмки. Ингун смеётся и весело болтает с аргонианами, которых пригласила присоединиться, пробует шипеть на их манер и бесстыдно обнимает Ше-Джарра, пока он показывает ей трюки, как незаметно подливать питьё в чужую кружку или подменять стаканы. Она помнит уютную прохладу его тела, помнит его руку, объявшую её плечи, и размеренную шипящую речь. Помнит весёлые песни вчетвером, стук кружек и голос Ше над ухом: — Тебе не следовало бы столько пить. Пьёшь ты как норд, но всё-таки и это покрепче мёда. — Мне не следовало вообще опаздывать сегодня домой — но вот я здесь, — парирует она. — Что у нас там следующее? «Скальный наездник»? Наливаем, ребята! Огненная смесь бьёт по мозгам, жгучим ядом разливается по венам, а сила в теле вспыхивает огненным жаром. В каждом мускуле невероятная лёгкость, словно гнилой Рифтен далеко, а Ингун стоит на бескрайних равнинах, или среди горных ущелий, или где-нибудь ещё, где вокруг ни души, а над головой необъятное небо, и кровь отбивает в ушах ритм данмерских барабанов, свистит скайримской флейтой, звенит саксхлилскими цимбалами. Ингун пляшет в этой мелодии, кружась посреди таверны, чувствуя нестерпимый жар во всём теле и ловя взгляды… чьи? Не важно, чьи, она смотрит лишь на Ше. Тот выглядит обеспокоенным, до неё доносится приглушённый голос Тален-Джея: «А я говорил, что он взрывной, не стоило смешивать…» Выбившись из сил, она падает на прохладные руки Ше-Джарра и слышит его тихий голос: — Уже поздно, я отведу тебя домой. И постараюсь поскорее найти тебе корни Нирна. — Останься. Не надо мне никакого Нирна, я здесь остаться хочу. С тобой хочу. Я не должна, но я так хочу тебе доверять, — нехотя шепчет она, но он мягко возражает и шипит что-то ещё. Последнее, что помнит она — холодный воздух улицы, запах грозы, их сбитое пьяное дыхание, переплетённые холодные пальцы, крепкие, страстные объятия и ледяной холод стены под лопатками. И Ингун помнит, знает — она бы и этот, последний запретный напиток, имя которому страсть, вкусила без сожалений и стыда, она неистово желала, где-то в неясном сумраке пытаясь неслушающимися пальцами бороться то с завязками его плаща, то с собственным кафтаном, приникая ближе в объятиях и прося не отпускать её ни за что в жизни, но мягкий властный шёпот остановил, урезонил, что-то сказал ей, напоследок обогрев дыханием руки. Что-то… важное.