Вереск и паслён

Кинжал входит легко — как раскалённый нож в масло. Ингун видит, как искажается болью и испугом скуластое лицо Сиддгейра — а затем хватка на её бёдрах ослабевает, и тело падает бессильным мешком. Ингун так и стоит, прижавшись к ели, и смотрит, как мох впитывает растекающуюся кровь. Она бьёт из раны, каплет со смазанного ядом клинка, спрятанного в сломанных и смятых цветах и сжатого в дрожащей ладони. Её второе убийство. Отступать больше некуда. Тело бьёт дрожью, глаза лихорадочно блестят, и рёбра, кажется, вот-вот треснут от колотящегося об них сердца и глубины до хрипа взволнованных вдохов. Её жертва — уже не злокрыс, не вампир, чьего лица она даже не видела. Человек из плоти и крови, тот, что стоял к ней лицом в миг предательского удара, тот, перебой чьего дыхания в это мгновение она ощущала собственными губами, находясь так близко, что видела мельчайшие волоски на его подбородке и поры кожи. Планируя убийство, она рассчитывала на борьбу после первого удара — слишком велик был шанс, что его будет недостаточно. Она была готова выламывать его пальцы, зажимать рот, душить, вонзать клинок раз за разом, в конце концов, перегрызть ему горло, если потребуется — но не дать уйти. Но к чему она не была готова — что Сиддгейр умрёт сразу. Яд должен был подействовать лишь через несколько мгновений. Ингун смотрит на кинжал, обагрённый кровью. Он поблескивает лукавым холодом — и острые формы его эфеса и лезвия слишком неестественны в своей красоте. — Что же ты такое? — задаёт вопрос одними губами, отходя от шока. Нервно сглатывает, вытирает лезвие о расшитую одежду Сиддгейра и вкладывает в ножны. Тело, ещё минуту назад могучее и полное жизни, слепо таращит голубые глаза в небо. Изумление так и застыло посмертной маской на его лице. Ингун собирается с мыслями, переступает через него и не спеша направляется к месту засады. Звуков боя с поляны не слышно. То ли сопротивление конвоя было настолько слабым перед мощью орды Братьев Бури и нанятых головорезов из Хелгена, то ли Ингун слишком долго возилась с Сиддгейром. Когда она выходит к месту привала, её там ждут только Денгейр с Тадгейром. Старик качает головой, закрывая глаза раненому в грудь Хелварду. Остальные трое лежат где-то в испачканной кровавыми брызгами траве. Ингун без особого интереса бросает взгляд на отрубленную голову одного из них и чуть морщит нос от запаха горячей крови. — Уговор выполнен. Теперь Братья Бури без труда отобьют не подготовленный к бою Фолкрит, — Ингун смотрит в глубину леса, куда уходит дорога. — Ярл Сиддгейр будет убит при нападении, оказав сопротивление доблестным Братьям Бури, а вы вернётесь к должности ярла. Новая героическая страница в истории славного холда. Денгейр вздыхает и тяжело поднимается на ноги. Вкус подвига явно кажется ему слишком горьким. — Хелвард был славным нордом. Да обретёт его душа покой в Совнгарде. — Прискорбно терять друзей. Зато Фолкрит теперь обретёт надёжного защитника. Достойная цена за благополучие родины. Разве нет? Ингун садится на лошадь, не ожидая ответа, и бросает, прежде чем умчаться вдоль по дороге на Хелген: — Я не забуду о вашей помощи. — Ты дочь своей матери, Ингун, — вдруг молвит Денгейр. В его словах ни ненависти, ни презрения. Только усталый, опустошённый взгляд из-под кустистых бровей. Ингун замирает на миг, осознавая. — Да, — просто кивает она и пришпоривает лошадь. Следующее произносит, уже мчась во весь опор в Рифтен. — Только я — сильнее. *** Хелген она минует без проблем — все разбойники кроме пары дозорных были наняты общими финансами Ингун и Денгейра и лунным сахаром из-под прилавка Зарии. Теперь они бились с имперской стражей в Фолкрите. Дозорный бандит закрывает за новой покровительницей ворота, и впереди лежит лишь горный перевал, а за ним — родное золото лесов Рифта. Она накидывает плащ, поднимаясь выше в неприветливые горы, и в очередной раз прокручивает в голове план, борясь с налетающим бураном. Просчитывает каждые побочные выходы реакции, насколько может. Въехать в город через южные ворота под покровом ночи. Прокрасться в дом или, если не выйдет скрыться от глаз семьи или стражи, пройти открыто. Если заметят, притвориться напуганной и сказать, что на процессию по пути напали Братья Бури, и Ингун смогла спастись, только потому что её лошадь испугалась и понеслась во весь опор с дороги в лес, где их след потеряли, и Ингун смогла в одиночку добраться домой. Выжил ли кто-то ещё из сопровождавших её, она не в курсе. Это будет похоже на правду — особенно, если до Мавен успеют долететь новости. Времени у Ингун будет не много. Отравить родителей не составит труда — они всегда за ужином дегустируют новую бутылку черноверескового мёда, и оставшегося яда на отожжённой рубиновой пыли, соке паслёна и эссенции корня Нирна хватит на это с лихвой. Однако мать не глупа и заподозрит неладное, увидев на пороге дочь и услышав о смерти Сиддгейра. И если что-то пойдёт не по задуманному плану, если она слишком многое успеет узнать, если вдруг попросит отпить из её кубка, если носит при себе противоядие... Придётся драться насмерть. Ингун знала, что может отравить её, ещё когда впервые смогла создать яд. Тогда её останавливал… отчасти страх неизвестности, отчасти слишком юный возраст. Отчасти привязанность. Чего таить, она до последнего хотела оправдать их ожидания. Ожидания того, кто тренировал её на заднем дворе и водил на охоту и рыбалку по выходным, кто учил её обращаться с лошадьми, катая по лесу на юном Морозе. Ожидания той, что долгими зимними вечерами у камина заплетала ей волосы, учила письму и чтению и скупо поглаживала по голове, когда маленькая дочь преуспевала, со словами: «Ты способная девочка, Ингун». Однако ожидания той, в чьём голосе со временем всё чаще слышалось пренебрежение к не интересующейся делами медоварен дочери, той, что всегда насаждала свою волю, той, что однажды сказала, что им с Сибби нужно сохранить линию крови чистой… Ожидания той, что хладнокровно выдала свою дочь замуж ради лишнего владения, теперь хотелось лишь без жалости попрать. Как и ожидания того, кто совсем забыл о дочери с рождением младшего ребёнка и окончательно отверг её, когда она увлеклась алхимией вместо любимого им воинского искусства и семейного дела. Ингун хмурится, смахивая мёрзнущей ладонью выступившие слёзы, и продолжает думать. Изо всех сил гонит мысль, что, в сущности, загнала себя в угол. Найти в городе, славящемся ворами и головорезами, того, кто будет готов незаметно избавиться от тел за хорошую плату, будет нетрудно. И вот тогда Ингун вступит в права наследства. Останется только подкупить стражу в тюрьме для тихого устранения Сибби и стать единовластной хозяйкой медовой империи. Или натравить на него кого-либо из его многочисленных недоброжелателей. Не то чтобы ей так нужна эта власть. Её не интересуют медоварни и политическое влияние — настолько, что готова публично порекомендовать и Империи, и Братьям Бури бодро и со строевой песней катиться в Обливион. Просто теперь, когда она осознала, что её могут принять, когда она впервые за всю жизнь смогла поднять голову и ответить тому, кто желает её обидеть, а не молча стерпеть и извиниться в том, в чём нет её вины… Теперь она впервые в жизни ощущает себя сильной и способной решать свою судьбу. Больше ей не страшно. Она придёт и выжжет сердце своему страху. А дальше… Что делать дальше, Ингун пока не уверена и решает оставить этот вопрос на тот момент, когда (если) у неё всё получится. Она понимает, что у Мавен достаточно не только врагов, но и покровителей из высших кругов. Кто-то может захотеть расквитаться с Ингун в случае, если факт убийства Мавен будет слишком явным. В этом случае останется либо крепко сидеть на месте и защищаться до последнего (деньги и богатое наследство позволят нанять достаточно охраны, но и это не гарант), либо срочно выскребать все известные ей заначки в доме, продать украшения и золотую статуэтку Дибеллы в спальне матери и залечь на дно где-нибудь в Морровинде, выкупив там на небольшое состояние алхимическую палатку. Если же Ингун доживёт до момента, когда всё уляжется, и сможет сохранить богатое наследие семьи, то наймёт себе лучших учителей магии и алхимии и приобретёт ценнейшие научные труды последователей тайных искусств. И тогда перед ней откроются бесчисленные знания и безграничные силы. Особенно, если рядом будет Ше-Джарр. *** Путь долгий, на ночных дорогах попутчиков и встречных почти нет, и Ингун дремлет в седле, лишь изредка направляя и пришпоривая лошадь, когда та вздумает замедлиться совсем. Порой она вздрагивает на уханье совы, эхо волчьего воя или чьи-то голоса из чащи, озирается, нет ли угрозы, а затем, несколько минут понаблюдав за дорогой, начинает клевать носом опять, укачиваемая ходом лошади. В какой-то момент её будит приближающийся стук копыт и громоподобное ржание. Ингун прогоняет сон, пришпоривает лошадь, но сзади слышит лишь приближающееся хрипение коня. И когда мозг раскалённой иглой пронзает паника, она оборачивается, держа руку на кинжале. На чёрном, как ночь, скакуне с пышущими углями глаз мчится ящер в тёмном капюшоне. Ше-Джарр. Поводья уходят из ослабевших пальцев, а земля — из-под ног. Они так и сидят в сёдлах в тишине, пока лошади не останавливаются совсем. Ингун слезает с кобылы и дальше шаг сделать не может. Ноги подгибаются и трясутся. А затем она бросается в раскрытые объятия ящера. Всё, что до этого умело подавлялось — страх, вопросы, обида и обрывистое, до боли честное «я скучала» — высвобождается враз, и она стоит, чувствуя, как дрожат плечи и как щёки обжигаются дорожками слёз. Прижимается лбом ко лбу, кладя руки на его плечи и на своих ощущая его ладони. — Где ты пропадал? — спрашивает она, чуть успокаиваясь, но не отстраняясь, не выпуская, иррационально боясь, что он растворится в воздухе, как только отпустит. Затаённая обида, смешанная с беспокойством, прорезается в надломленном голосе. — Я думала, ты обманул меня. Я думала, ты... — она нервно облизывает губы. — ...погиб. — Прости, я совершал покушение на императора, — признаётся буднично и совершенно просто — будто на рынке задержался и опоздал к ужину. Ингун многого не знает, но уже ничему не удивляется. Ше мягко касается ртом её губ, и Ингун невольно улыбается, оставляя лёгкий поцелуй, нежно проводя кончиком носа по серым чешуйкам. — Но куда подевалась ты? — Если вкратце — ездила в Фолкрит расширять владения матери, чуть не вышла замуж, убила тамошнего ярла и отдала владение Братьям Бури, — не сдерживает она смешка и, утыкаясь лицом ему в грудь, уже истерически, заливисто хохочет, пока он успокаивающе гладит по спине, положив подбородок на её склонённую голову. И когда замечает на шнурке на его шее кольцо — то самое, с алым гранатом, что оставила она в сундуке — то лишь сильнее прижимается и сама себе не верит. Ингун не может остановить этой реакции боли и взведённых нервов с внезапным облегчением и заботой, и это кольцо на шнурке, бессловесное принятие её чувств — лишь катализатор. Продукт реакции — слёзы и смех, разлагающие осадок липкого страха. Простая и невероятная алхимия чувства, которую она только начала познавать. Потому что слишком много произошло за считанные дни. И слишком много страха она подавила решительными действиями и запретами думать о провале. Шаг за шагом ступая в темноте и зная цену малейшего просчёта, словно при извлечении неустойчивого летучего яда. Ше-Джарр спрашивает, когда Ингун в его руках, наконец, успокаивается и мерно дышит, всё так же цепляясь за его дорожный плащ: — Так бойня в Фолкрите — твоих рук дело? Похоже, Бритва Мерунеса нашла в твоих руках достойное применение. Ингун кивает. И всё так же — уже не может удивляться. Действительно, почему бы легендарному артефакту принца Разрушения не оказаться в руках ящера, который криком убивает драконов? Тепло. Она прикрывает глаза, вдыхая запах сырого камня, паслёна и дыма, что напитала его одежда и чешуйчатая кожа. — Я нашёл место, где ты будешь в безопасности. Ингун может сказать, что у неё есть незаконченное дело. Ингун может сказать, что ей нужно уничтожить ненавистную семью, выплатить этот накопленный долг сполна, с хорошим процентом рассчитавшись той же монетой. Но в этот раз не боится сделать шаг, не боится вырвать собственную жизнь из чужих рук. Потому что больше не боится вовсе. — Тогда поехали. Необдуманно? Импульсивно? Более чем. Ше-Джарр и сам видит, что она больше в запале бросается в эту возможность с головой, и упреждающе шипит, не трогаясь с места и серьёзно глядя в глаза: — Сперва тебе нужно узнать то, о чём я умолчал. Услышав это, ты можешь не пожелать ехать со мной. А тебе лучше быть готовой к тому, где ты проведёшь оставшуюся жизнь и кем неизбежно станешь. Они встают на привал под златогривыми берёзами, вдали от дороги и чужих глаз. Там он учит её разводить костёр, и когда сухостой разгорается, Ше-Джарр, поджаривая на берёзовом пруте вяленое мясо и суховатый хлеб из дорожных припасов, рассказывает последнее, самое тёмное сказание. Ингун слушает историю о Тёмном Братстве, пропитанную мраком и кровью. О Ситисе, в бездну к которому падают запятнанные души, о Матери Ночи, шепчущей свои песни Тому, Кто Слышит. О тенях, проникающих в каждый угол, в каждый город и каждую душу. Он рассказывает о безумце, так отчаянно искавшем свою мёртвую сестру, что на него заключили контракт из милосердного желания окончить его страдания. О девушке, горящей жаждой мести бывшему возлюбленному. О супругах-вампирах, что полегли в бою друг за друга. Об ассасине, оставшемся столь одиноким, что Мать Ночи наградила его безумием. О тех, чьё убежище было сожжено в Фолкрите и Чейдинхоле. И о тех немногих, что осиротелыми детьми остались на пепелище некогда великого Братства. — На твоих руках кровь невинного — что значит, что уведомитель Тёмного Братства должен посетить тебя и сделать предложение — пролить кровь человека, на которого совершено Чёрное таинство, доказав свою лояльность. Но... — он хитро щурится. — В битве за Фолкрит пал некий Хелвард, не так давно заказанный Братству. Бойня была устроена твоими руками — а значит, смерть его на твоей совести. А потому я предлагаю тебе стать частью тёмной семьи — моей семьи — лишь на праве твоего согласия. В данстарском убежище тебя никогда не найдут пешки Мавен. Но все, кого ты будешь знать до конца жизни, все, кого ты сможешь назвать друзьями и семьёй, будут отпетыми убийцами. И тебе придётся стать одной из них. Ты чувствуешь себя готовой к такому? — Ше, взгляни на меня. Ингун поднимается перед ним во весь рост, не видя, как зловеще выглядит в свете костра. — Перед тобой человек, который у тебя на глазах убил вампира. Человек, на руках которого кровь ярла. Та, кого ты застал на пути в Рифтен полной желания отравить и уничтожить всю свою кровную семью и захватить контроль над черновересковыми медоварнями. Перед тобой человек, всю свою жизнь желавший посвятить себя тьме и готовившийся к этому. Перед тобой, Ше-Джарр, стоит Ингун Чёрный Вереск. Как, по-твоему, она ответит тебе? Он хитро щурится и смеётся. — Я тебя понял. Слов больше не надо. Они едут во льды и снега Белого Берега. Ингун не оглядывается. Они едут на север, в снега и стынь. На ночных стоянках разводят костры, где Ше готовит горячую похлёбку, а Ингун варит нехитрое зелье от холода, и затем они укладываются в тесной палатке, деля на двоих один спальный мешок, толкаясь в тесноте, греясь в тесных объятиях на сто одёжек и выдыхая пар в морозный воздух. Ящеру переносить морозы даётся тяжелее, чем с рождения устойчивой к холоду нордке, и Ингун делится с ним своим теплом. На третий день они достигают цели, простуженные, но живые. Девочка лет десяти с клыкастой улыбкой и горящими глазами вампира щедро отпаивает их отваром снежных ягод и крепким бульоном, а редгард средних лет, назвавшийся Назиром, радостно приветствует Ингун как нового члена братства. И там, сидя у камина в объятиях Ше-Джарра, пока маленькая вампирша Бабетта суетливо стаскивает все одеяла и подушки и потчует их горячей пищей, а шут по имени Цицерон отвлекает их рассказами и присказками, Ингун, хоть нелюдимая и настороженная, впервые за всю жизнь ощущает себя в кругу семьи. Настоящей семьи. Семьи, где никто не осудит и не ударит. Где выслушают и помогут. Где и самой хочется помогать и выслушивать, заботиться о каждом и стоять за каждого горой, как все здесь друг за друга, стать полноправной частью этого крепкого единства, связанного не узами крови, но чём-то много более крепким. Она и тени сомнений не испытывает — преклоняет колени перед Матерью Ночи и под зловещим взглядом из тени, из потустороннего, витающего в каждом моле холодного воздуха, приносит клятву, посвящая себя и своё мастерство Ситису. Признавая Мать Ночи единственной своей матерью, той, что дала ей новую жизнь и семью истинную. Там она учится у Бабетты, совершенствуя искусство создания ядов, и они вместе ухаживают за небольшим подземным садиком. Там Назир учит её обращению с клинком, а Цицерон посвящает в догматы Братства, столь же древние, как горы, под которыми таится их убежище. Там она признаёт Ше-Джарра своим, и там их страсть со временем перерастает во что-то крепче, надёжнее, больше. Там она становится ассасином, учась убивать и выслеживать, сливаться с тенями и терпеливо выжидать. Там Ингун Чёрный Вереск обретает дом и семью, которой у неё никогда не было. Через пять лет поместье «Чёрный Вереск» займётся огнём — старые деревянные перекрытия слишком легко воспламеняются. И когда Мавен выбежит на улицу, спешно прихватив важные бумаги, и окажется в толпе собравшихся зевак, она слишком поздно заметит среди множества лиц в тени капюшона знакомые жёлтые глаза и чёрные волосы, как отражение самой себя. Молодой, неистово хладнокровной и решительной. Лицо дочери, исчезнувшей пять лет назад. Лицо дочери, незаметно вонзающей ей под рёбра отравленный кинжал. Лицо дочери, что уходит тенью через давку и закоулки, пока Мавен тихо оседает на холодный камень мостовой, прижав ладони к сочащейся ране, пока ни один человек в безликой толпе не спешит ей помочь. Лицо дочери, которую она никогда не любила. Лицо дочери, которой она могла бы гордиться.